Фиалка и кот

«Королевский аукцион», как было написано на афишах, состоялся девять дней спустя летним утром, вскоре после рассвета. Событие было предано широкой огласке как грандиозное мероприятие, где каждый мог оказать помощь своему государству, если, конечно, обладал достаточными средствами, чтобы потратиться на подержанные предметы роскоши. Я мало знал о том, как было устроено правление северных стран. Лорд Риедич не хотел, чтобы я хоть в чем-то был сведущ, и держал меня взаперти в своем имении, не допуская к имеющемуся там жалкому подобию библиотеки и – из-за приступов бешеной ревности – то и дело выказывая подозрение, даже когда я заговаривал с разносчиком. Те малые знания, которыми я обладал, были получены мной в семинарии Эроса еще ребенком: в то время как монарх занимался национальной безопасностью и внешней политикой, некоторые государства переняли определенные аспекты политики внутренней. Теперь, после ареста моего бывшего господина, я узнал, что продажа конфискованного имущества на аукционе была важным источником государственного дохода. Сегодняшние торги были поистине грандиозными – в чем имелась немалая заслуга богатства лорда Риедича – и только ленивый не знал о них. Была выставлена на продажу вся собственность лорда: мебель и ткани, предметы искусства и драгоценности, вклады в предприятия, титулы с землями и, конечно, я. Я оказался не единственным рабом на продажу. Еще были две женщины, имущество их господина изъяли за долги. Старшая была поваром – седеющая женщина с простоватым лицом и суставами, тронутыми артритом. Она сидела рядом со мной на лавке, пока мы дожидались очереди, и гладила меня по голове, будто ребенка успокаивала. Хотя, думаю, больше находила в этом успокоение она, чем я. Рабыня нервничала, а кто бы нет? Но, по правде, ей мало чего было бояться. Для повара возраст скорее считался преимуществом, ведь он говорил о приобретенном с годами опыте и обещал большое разнообразие блюд. За нее дадут немало, и она почти точно попадет к хозяину, который знает, как сберечь свои вложения. Вторая, наверное, лет на двадцать младше первой. Повариха сказала мне, что та была наложницей, с возрастом переставшей вызывать желание у господина. Дача вольной стареющим рабам, особенно заклейменным, строго регулировалась и облагалась большими налогами. Поэтому ее оставили в хозяйстве, но обучили убирать и прислуживать, чтобы она отрабатывала содержание. Сегодня она отправится к новому хозяину. Я ставил на вдовца со средним достатком, которому нужна женщина, чтобы приносить завтрак, стирать белье и, когда господин пожелает, ублажать его ртом. Нечто вроде жены – но такой, у которой нет семьи, куда она смогла бы сбежать, если хозяин изобьет ее со слишком большим энтузиазмом. Она все еще была красива. Стройная и крепкая, с высокими скулами и темными чарующими глазами. Увидев ее, я поприветствовал женщину своей самой широкой улыбкой, полагая, что мы находимся в одинаковом положении. В ответ раздалось ругательство, затем она уселась в углу и отсутствующим взглядом уставилась на ручку двери. Но я понял, что мне безразличен ее гневный выпад. Мои почти двадцать против ее за тридцать. Не такое уж одинаковое положение. Я промолчал, оставив женщину в покое. Этот аукцион был семейным делом. И все семейство относилось к нам с добротой, если не с лаской. Я знал, их волновала лишь выгода, ведь спокойный раб пойдет за большую цену, но все равно я был благодарен. Одна из дочерей рано утром подготовила меня к торгам: смазала маслом и сильными руками размяла все тело, затем на талии повязала льняной отрез пурпурно-золотого полотна, красивым узлом закрепив его на моем правом бедре, в пупок вставила фальшивый рубин и до блеска расчесала волосы. Девушка занималась мною более получаса, ублажая мое тело и эго, уверяя, что она не зря потратила на меня время и что за меня дадут хорошую цену благодаря ее усилиям. Ее прикосновения стали для меня большим наслаждением, они были нежнее всех ласк, полученных мной с тех пор как я покинул семинарию. Младшую женщину выставили на продажу раньше меня. Из-за кулис я смотрел, как она сбросила шаль, и, заметив, что грудь у нее слегка обвисшая, я нахмурился. Наложница все еще была красивой, яркой и привлекательной, но для тех, кто мечтал о вечной молодости, желанной уже не являлась. Я тут же ощутил благодарность, что у меня нет груди, которая с возрастом будет выдавать меня. Хотя с моей стороны это было не только дурно, но и глупо, потому что всегда сохранялось равновесие. Даже будучи далеко не юными, женщины могут выглядеть хрупкими и грациозными, тогда как я очень скоро пересеку черту, после которой долгие часы возни с горячим воском и кремами не помогут. Я наблюдал за началом торгов. Сперва цену начали быстро поднимать, но потом интерес спал, и в итоге она принесла государству пятьсот пятьдесят монет. Небольшая сумма за наложницу, но если ее и расстроило то, какие цены за нее предлагали, то по ее спокойным глазам этого было не понять. Купивший ее мужчина был в возрасте, с посеребренными волосами и морщинками у глаз, но он был в хорошей форме, привлекателен и опрятно одет, и улыбка, появившаяся на его лице, когда он выиграл торги, говорила о его спокойном удовольствии. Я подумал, что это показывает его характер в хорошем свете, и внезапно понял, что завидую. Вполне вероятно, оставшиеся ей годы пройдут лучше, чем мои. Далее на аукцион выставили мебель, предметы искусства, а потом повара. Она принесла в казну почти тысячу пятьсот монет и в отличие от наложницы за кулисы вернулась раскрасневшаяся от плохо скрываемой гордости и облегчения. Потом были проданы персидские ковры лорда Риедича, затем его экипаж и лучшая одежда. Когда подошла очередь кровати, ко мне подошел один из младших сыновей, чтобы сказать, что я следующий. Он в последний раз расчесал мои волосы и присыпал плечи, грудь, бедра и лоб истолченной в пыль мерцающей слюдой. Он закапал глаза настойкой белладонны и подвел веки, подкрасил губы и соски, сильно пощипав их. Пока он мною занимался, я довел себя до возбуждения, а затем вышитой лентой стянул основание члена. В ожидании своей очереди я рассеянно ласкал себя, чтобы сохранить эрекцию, а сам изо всех сил пытался успокоиться. Наконец меня подтолкнули вперед, и я, все так же волнуясь, поправил повязку и вышел на сцену, когда глашатай объявил мой номер. – Из Соединенных Королевств Греции… без единого изъяна… обучен в храме Эроса… с рождения посвящен… Лишь слегка склонив голову – я хотел дать рассмотреть лицо – и сложив губы так, что у меня был в одно и то же время невинный и дерзкий вид, я поднялся на возвышение, ловко развязал узел на бедре и откинул ткань. Хвала богам, моя плоть все еще была твердой, и, пожалуйста, пусть она меня не подведет. Чем выше возрастет цена, чем больше шансов, что я попаду к хорошему господину. Во всяком случае, так говорил здравый смысл. – …полная покорность… молодой, но искушенный… хлыст… непомеченный… безупречная кожа… Я едва слушал, ведь то, что обо мне говорили, и неважно, была это правда или ложь, для меня почти никакого значения не имело. Вместо этого я изучал толпу, вспоминая уловки, чтобы поднять цену. Нет, я еще никогда не был на аукционе, но меня выставляли на обозрение на нескольких небольших приемах в семинарии до того, как лорд Риедич купил меня. Не думаю, что здесь были какие-то отличия. Рассматривая собравшихся, я искал именно тех, кто пожирал меня глазами, и впитывал их голодные взгляды, пробуждая в себе эксгибициониста, чтобы по моим венам струилось желание, видимое всеми. Я каждому смотрел в глаза как раз столько, чтобы польстить, и делал почти незаметное движение бедрами – нет, ничего вульгарного! – чтобы сказать, что я здесь, возбужденный, жаждущий. Жаждущий их. Я испытал немалое облегчение, когда услышал, что ставка начала повышаться. И когда от тысячи пятьсот перешли к двум, а потом к двум пятьсот, я ощутил, как мои тревоги уходят, и мне больше не надо было специально вызывать в себе возбуждение. Лента делала свое дело, а об остальном заботилась растущая цена. По правде говоря, у меня голова пошла кругом от столь пристального внимания. И опять вы думаете, что я – самовлюбленный хлыщ. Знаю, думаете. Но вот вспомните свое любимое дело. Пусть вы занимаетесь фермерством или вы – пекарь или учитель или воин. Вспомните то чистое удовольствие, которое ощущаете, достигнув успеха. Вспомните то чувство, когда осознаете, что вы добрались до вершины на том поприще, которое вас определяет. Эротическая привлекательность является моей сущностью, без нее я ничто. Ведь одним хлебом душу не насытить. После двух тысяч восьмисот покупатели приутихли, точнее их количество сократилось до нескольких, кто поднимал руку и выкрикивал цену. Одного из них я выделил особо. Мужчина находился в первых рядах и все время поднимал карточку, постоянно обходя соперников. В его голосе не было тревоги, присутствовала лишь скука. Казалось, он совершенно не беспокоится о деньгах. Нет, теперь волновался я, и мне пришлось силой воли прогнать тревогу прочь и отвести взгляд, чтобы не лишиться преимущества. У мужчины был болезненный вид, его щеки обвисли от старости. Кожа дряблая и тонкая, а выражение лица угрюмое. Он грузно сидел на табурете, будто у него больные колени, в то время как все остальные вокруг стояли. И я понял, что прошу Эроса, чтобы он меня миловал. Иногда я веду себя, как последний глупец. Я не только забыл свое место, но еще забыл, как распознавать удачу. Вот лорд Риедич был красив, и что? Не могу сказать, почему мне претила сама мысль, что этот мужчина будет моим господином. Какая нелепица. Он мог оказаться наидобрейшим в мире человеком, желавшим спасти юношу и назвать его своим сыном. Но меня бросало в дрожь при мысли о том, чтобы раздвинуть перед ним ноги или попробовать на вкус его плоть. Рабу не полагается о таком думать, и у меня нет ни малейшего представления о том, как мне удалось прожить столько лет с подобными мыслями. Он победил в торгах с конечным итогом в три тысячи сто пятьдесят монет, и если бы я не знал, что цена баснословная, то понял бы это по перешептываниям в зале. За юных девственников могли потребовать до семи тысяч, но бывший в употреблении эроменос редко приносил более двух тысяч монет. После выкрика «продано», я подобрал повязку и чуть не споткнулся, спускаясь с возвышения, – эйфория от торгов боролась с отчаянием от мысли о новом господине. Я едва сдерживал слезы, когда юноша, меня подготавливавший, с взбудораженным видом потянул меня за руку: – Это король! Боюсь, посмотрел я на него оцепенело: его слова в тот момент не имели для меня никакого смысла. Снимая ленту с члена, я нахмурился и запоздало ответил: – Да. Его улыбка стала шире. – Нет, не он! – юноша рассмеялся и обхватил мое лицо руками, заставляя посмотреть в его сверкающие глаза. Чужие пальцы холодили мои разгоряченные щеки. – То был один из его слуг. Тебя купил король! И вот тогда я вспомнил. Лорд Нигелль. *** – Не помню, чтобы я просил о рабе для утех, – сквозь стиснутые зубы сказал он с едва сдерживаемой яростью. Я уже давно сжался в комок, признаю. У меня подкашивались ноги, и больше всего на свете мне хотелось упасть на пол. Преклоненные колени это больше, чем поза покорности, это демонстрация уязвимости, это внутреннее успокоение, это возможность спрятаться. С первого момента, когда я прибыл во дворец, меня захлестнуло море впечатлений, и некоторые из них были противоречивыми. Я ощущал себя так, будто у меня из-под ног выдернули ковер, а пола под ним не оказалось. В течение часа после продажи меня забрал другой слуга короля, он прикрыл мою наготу одеялом и посадил в повозку, доставившую меня во дворец. По прибытии он позаботился о моем клейме, а затем передал меня другому рабу. Его звали Кармин, он вел хозяйство. Ему было около шестидесяти, но он не утратил стройность и привлекательность. Кармин отличался сдержанной манерой поведения, и я подумал, а не воспитан ли он тоже как эроменос. Кармин знал свое дело. Он накормил меня, дав хлеба, фруктов и мяса (мяса!) и рассказал о дворцовых правилах, о распорядке приема пищи, стирки, душа, медицинского осмотра и так далее. Я вел себя почтительно и тихо, вполне отчетливо осознавая, каким он меня видит, и хорошо помня о том, что новых рабов не всегда радушно принимали те, кто уже был в хозяйстве. Рабов для удовольствий особенно часто встречали с неприязнью, ведь многие думали, что наша жизнь – сплошное наслаждение, и поэтому любая жалоба считалась блажью. Я беспокоился о том, чтобы не показаться Кармину надоедливым мальчишкой, от которого одни хлопоты. После быстрого ознакомления с планировкой дворца, он снабдил меня подходящей одеждой – мои старые вещи продали в публичный дом – и отвел в купальни, чтобы я подготовился к встрече с новым господином. Я рос, веря, что все северяне немытые варвары, поэтому был приятно удивлен, обнаружив, что даже в крыле рабов имелся водопровод. Сама ванна с затейливо украшенными кранами могла свободно вместить пять человек; рядом стояла печь для нагрева воды. На стене висело множество различных насадок для кранов, а во встроенном шкафчике стояли приспособления для клизм – такую роскошь я не видел с тех пор, как покинул семинарию. Здесь был большой выбор косметических средств и огромное зеркало, поэтому смыв с себя запах торгов, я смазал кожу маслом иланг-иланга и заново подкрасил глаза. Я только закрепил темно-зеленую с серебристыми вкраплениями повязку на бедрах, как пришел Кармин, чтобы отвести меня к королю. И вот я стоял в тронном зале, дрожа от ужаса после того, как услышал, с какой яростью мой новый господин цедит слова. – Не будь грубым, – сказал король. – Он – эромент и твой подарок. Жениться ты не надумал, и уже прошло много времени с тех пор, как у тебя кто-то был. Даже сейчас я вижу, насколько ты подвержен гневу, – посмотрев искоса на меня, он кивнул в мою сторону. – Удовольствие, получаемое хотя бы изредка, поможет сдерживать эти порывы. Разве он не прелестный? Войдя в зал, я увидел мужчину, стоящего у трона, и интуитивно понял, что это мой новый хозяин. Он не двинулся до тех пор, пока я не подошел настолько близко, что мог к нему прикоснуться. Когда он, наконец, повернул голову и поднял немного глаза, чтобы посмотреть в мои, я увидел, что взгляд его был мрачен. Недовольный моим появлением, лорд прищурился и скривил губы. Я уже говорил, насколько красив лорд Нигелль, но, наверное, не упоминал, что ощутил, когда впервые увидел его. Будто весь дух из меня вышибли. Я широко распахнул глаза от удивления, сердце рухнуло куда-то вниз, а голова закружилась от оттока крови. Похоже, что мне было страшно? Не стану лукавить, страх был. Но было кое-что еще сильнее страха, намного сильнее. Может, вы мне не верите, но, клянусь, что помимо всего прочего я ощутил приятную тяжесть возбуждения в паху. Да такую, что, потрудись он окинуть меня даже беглым взглядом, заметил бы это по оттопырившейся повязке на моих бедрах. Король заметил. И слегка улыбнувшись, он сказал: – А мальчик находит тебя привлекательным. Я покраснел, но, помня, кем являюсь, даже не подумал прятать доказательство. – Мне не нужен раб. Продайте его другому и возместите потраченное. – На нем стоит твое клеймо. – Вы посмели?! – у лорда запылали уши, а правая рука сжалась в кулак. – Вы зря испортили раба, потому что я его не желаю. Было очевидно, что король начинает терять терпение. – Ты его пугаешь. «Пугаешь?» Напряжение между ними искрило, будто черный порох в огонь бросили, и я мог поклясться, что в воздухе уже чувствовался запах едкого дыма. Господа имеют привычку спускать пар, вымещая зло на собственности, и у меня не было сомнений, что представители королевского дома с легкостью нарушают законы, которые другим не обойти. Я был не просто напуган, я был в ужасе. Но мой господин даже не глянул в мою сторону. – Мне плевать. Если он испуган, то виноваты вы. Ведь не я его купил. – Лорд Нигелль, – стоящий возле короля лорд Веро хранил молчание в течение всей перепалки, сейчас же он заговорил твердым голосом, – вы говорите с вашим королем, в тронном зале, о подарке от вашего короля. Вы так легко забыли свое место? Мой лорд внезапно замолчал, но я видел, как он сжимал и разжимал кулак. У меня заколотилось сердце, глухо ударяясь о ребра и отдавая стуком в ушах. Избиение сегодня вечером принесет мне мало радости, если господину покажется не по нраву тело под ним. Король заговорил вновь уже нормальным тоном: – Ты и твой мальчик присоединитесь к нам сегодня в северо-западном зале на праздновании летнего солнцестояния. После ты заберешь его в свои комнаты и устроишь там. После паузы в несколько коротких вздохов мой новый господин зубы произнес: – Да, отец, – в устах любого другого подобное обращение прозвучало бы с почтением, но из его уст пробрело оттенок злого сарказма. *** Я знал, что мы подходили к нужному залу, по нарастающему гулу, будто в желудке замка что-то бурлило. Завернув за угол, мы услышали пронзительный женский смех, а потом мужчина громко потребовал, чтобы ему налили; постепенно можно было различить отдельные голоса. Миновав две широкие арки, мы влились в толпу пирующих. Судя по одежде, все принадлежали к знати. Я подавил желание сжаться в комок, вместо этого старался не отставать, сосредоточенно рассматривая край господской туники и прилагая все усилия, чтобы не потерять ее из виду, пока лорд Нигелль прокладывал себе дорогу сквозь толпу. Было очень многолюдно. Не помню, чтобы я видел столько людей сразу, или хотя бы половину от здесь присутствующих, хотя, по правде говоря, это больше говорит обо мне, чем о собравшихся. Жизнь в семинарии – не бесконечный хоровод праздников. Шум, жара, яркие цвета, ароматы вина и эля, пряностей и жаренного, запахи тел, немытых и надушенных, – я чувствовал себя оглушенным и ошеломленным. Сам зал был большим и старинным: стены из грубого обтесанного камня, натертые гранитные полы и потолок высотой в десять человек. Для праздника поставили восемь столов: самый короткий, установленный на помосте, находился у дальней стены, а семь остальных расположили под прямым углом к нему и торцом к входу. Стены украшали снопы из пшеницы и полевых цветов, а на каждом столе стояли большие блюда с горой фруктов, орехов и сладостей. На празднестве присутствовали танцовщики, по крайней мере, не меньше двенадцати. Они были облачены в струящиеся шелка золотистого и насыщенного зеленого цветов, полосы ткани повторяли их движения, падая вниз, крутясь и рассекая воздух вместе со своими владельцами. Вдоль стен и в углах, на столах и среди празднующих, они танцевали под ритмичную мелодию по одному, парами и тройками, двигаясь с чувственной грацией и соблазняя гостей акробатическими изгибами и манящими улыбками. Я слышал о таких рабах, но никогда раньше их не видел. Они очаровали меня. Я знал, что подобное мастерство выработано потом и кровью, но все равно им завидовал. Пока меня учили терпеть невыносимую боль, им было позволено обучаться красоте. Если бы я был так же благословлен. Мой господин взошел на помост и, поприветствовав одну из сидящих там дам, занял место справа от нее. Я быстро огляделся, проверяя, каковы местные обычаи, затем опустился на колени по левую сторону от него и сел на пятки. Вскоре начали подавать блюда. Сейчас, возможно, у вас сложилось впечатление, что гневные выпады между моим господином и королем были позабыты, и пир стал приятным времяпрепровождением. Отнюдь, хотя по большей части, все было пристойно. Лорд Нигелль совладал со своим гневом, отвечая короткими фразами и лишь тогда, когда к нему прямо обращались. Он ни разу не взглянул на меня, не погладил по голове, не прикоснулся к щеке, не сделал ни одного жеста проявления симпатии, какими наслаждались другие рабы вокруг меня. Но он кормил меня, и это позволило мне надеяться. Возможно, его негодование уйдет, и со временем он будет хорошо ко мне относиться. Конечно, может, он – как и король – просто считал меня чересчур худосочным, и лишь этим объяснялись постоянные подношения со стола. Что же касается блюд, такого я еще никогда не пробовал. Молодой ягненок, мягкий и сочный, вкуснейшие крабы в икре и соли. Сыры острые и неострые, разнообразная зелень, орехи в глазури, маринованные грибы. Еды было столько, что я очень быстро насытился и стал переживать, что придется отклонять предложенные им кусочки. Но нет, даже поглощенный собственными мыслями, он понял мое состояние и, пока не подали последнее блюдо, больше ничего мне не предлагал. Последнее блюдо. Ароматные персики, спелые и сладкие, в меду и соке цитрусовых. Когда господин протянул мне кусочек, сироп, прилипший к его пальцам, соблазнил меня, чуть ли не в голос призывая поддаться искушению. Воодушевленный, я потянулся, чтобы слизать мед с его кожи. Но как только я подхватил кусочек языком, он отдернул руку и вытер пальцы о салфетку, оставив меня сидеть с открытым ртом. Чувствовал я себя глупо. Будто его целью было пристыдить меня. У меня все еще горело лицо, когда король хлопнул в ладони и появилась пара танцовщиков. Мужчина и женщина, облаченные в серебристую сетку, их смазанные маслом тела были присыпаны блестящей слюдой. Она изображала юную девушку, очаровательную и изящную, с полной высокой грудью. Он – воина, только что вернувшегося из сражения. Золотистая кожа, широкие плечи, возбужденный прекрасный член. Струнные и трубы завели мелодию, и танцоры начали рассказывать историю – движениями, не словами – о вожделении, силе и украденной невинности. Танцевали как на столах, так и между ними, их история была о запретном удовольствии в действах: предложение, отказ, преследование и изнасилование. Последняя сцена была разыграна прямо перед королем, чтобы предоставить ему лучший обзор. Закончив рассказ, они низко поклонились королю, а затем под шепот одобрения благодарных зрителей, пританцовывая, покинули зал. Монарх вновь хлопнул в ладони, и все замолчали. – Следующее выступление, – сказал он, – будет в честь лорда Нигелля, чтобы отметить его последнее приобретение… Я не шевельнул ни единым мускулом, чувствуя на себе многочисленные взгляды и ощущая, как напрягся рядом со мной господин. И не поднимал головы, стараясь произвести самое лучшее впечатление. В голосе короля послышалось веселье и немного язвительности: – …возможно, это воспламенит его, чтобы остаток ночи он провел с пользой. Присутствующие непристойно рассмеялись, лорд Нигелль же сдержанно кивнул королю. Монарх опустился на место. Они были братьями: стройные, сильные, с загорелой кожей. Невероятно похожие, с золотисто-коричневыми глазами, выразительными ртами и густыми пшеничными волосами, красиво обрамлявшими юные лица. Их тела были расписаны родовыми узорами, на запястьях и лодыжках завязаны длинные голубые ленты. Больше они ничем украшены не были, не считая завязок вокруг членов, которые помогали оставаться им налитыми и готовыми. Свет приглушили, погружая зал в сумерки, и музыка изменилась, став гипнотической барабанной дробью, от которой перехватывает дыхание. Они танцевали в такт мелодии, и каждое движение вторило барабанам. И всегда в каждом изгибе, в каждом наклоне они касались друг друга, будто контакт между ними не мог быть ничем нарушен. Прижатые ладони, поворот плечом, выгнутая спина. Тело к телу, захват руками, толчки бедрами, изучающие рты. Их танец был полон эротизма и чувственности, глубокий и вибрирующий, синхронный, будто они действительно были связаны вместе еще в лоне матери. И постоянный бой барабанов. В зале все замирало, когда юноши встречались и расходились, встречались и расходились, медленно нагнетая страсть и вожделение. Быстро взглянув по сторонам, я увидел, что все, словно околдованные, смотрят на танцоров. В одной из арок входа мелькнули седые волосы. Это был Кармин. С улыбкой наблюдая, он прильнул к дальней стене. Заключительную часть они посвятили моему господину, танцуя перед ним, и, наконец, не сбиваясь с такта, соединились один в другом. Я не мог не поднять взгляда, ведь они были слишком красивы, чтобы их можно было игнорировать; и я подумал, что с радостью приму любое наказание за удовольствие смотреть на них. Их глаза почти все время были закрыты – думаю, они полностью сосредоточились на ритме и плоти, а когда они все же смотрели, то взгляды их были лишь для моего господина. Юноша, бывший снизу, один раз вскрикнул и распахнул глаза от неожиданности, и вот тогда он перехватил мой взгляд. Танцовщик слегка мне улыбнулся, а потом вновь полностью отдался танцу и плоти. Оглядываясь назад, я понимаю, что, вероятно, барабанщик принадлежал к танцевальной труппе. Потому что ритм стал сильнее, глубже, приближаясь к кульминации, будто именно барабанный бой довел близнецов до вершины. Движение пальцами, едва различимое – другой бы и не увидел, чтобы развязать сдерживающие плоть оковы. Они кончили под один удар в барабан, и его отзвуку, прокатившемуся по залу, эхом вторили их крики удовольствия. Один оргазм скрыт, один на обозрение, пролившись семенем на переплетенные пальцы. И видит Эрос, будь у меня малейшая возможность, я бы кончил вместе с ними. К тому моменту мой член был твердый, как мрамор, а на повязке было влажное пятно. И клянусь, что я содрогнулся, когда братья в крике открыли рты. В зале было тихо, когда юноши низко поклонились, прижав липкие пальцы к животу. Я быстро и тяжело дышал, и в паху ныло от желания. Я взглянул вверх на моего господина, чтобы проверить, был ли он так же впечатлен. Он смотрел на юношей, но с такой яростью, какой я еще в нем не видел. Я задрожал от ужаса. Если король и хотел создать ему настроение, то это совершенно точно была не та реакция, которая пошла бы мне на пользу.