Фиалка и кот

Наконец, пиршество закончилось, и король удалился в личные покои. Как только он ушел, мой господин поднялся, небрежно кивнул, прощаясь с сидящими за королевским столом, затем повернулся ко мне и сказал: – Пойдем. Я последовал за ним, правда, на мгновение замялся в нерешительности, но потом все же решил идти за его левым плечом, держа дистанцию в два шага, а не как полагалось в один – по его поведению было видно: он бы предпочел, чтобы меня вообще не было. Лорд Нигелль быстро огибал столы и веселящуюся знать, направляясь к выходу, и мне было сложно следовать за ним, сохраняя грациозность движений. Хотя это не имело никакого значения, потому что он даже не смотрел на меня. Чем дальше мы шли, тем безлюдней становились коридоры, поэтому я осмелился рассматривать все по пути, восхищаясь дворцом, таким же древним, как афинские храмы, и полным воспоминаний о давно ушедших днях. Стены из кремового известняка испещряли вкрапления окаменевших останков древних существ. Камень успокаивал своей надежной незыблемостью, и пока никто не видит, я провел пальцами по шершавой поверхности, ощутив прохладу от прикосновения. Каменный пол был истерт до гладкости: с годами в середине прохода появилось углубление, говорящее о многих поколениях, ходивших здесь. Сапоги господина выбивали на плитах пола звучную дробь, мои сандалии приглушенными хлопками вторили их ритму. Мы миновали несколько коротких проходов, затем повернули в длинный широкий коридор с расположенными на одинаковом расстоянии узкими окнами на правой стене. Выглянув через них, я увидел внутренние сады, ухоженные и образующие четкий геометрический рисунок, и понял, что мы направляемся в крыло, более современное, чем те постройки дворца, который я видел до сих пор. Мы покинули коридор, затем поднялись по широкой открытой лестнице, потом еще по одной, более узкой и закрученной спиралью, пока, наконец, не достигли площадки с тяжелой закрытой дверью. Господин остановился, вставил в замок ключ и, когда дверь открылась внутрь, сделал шаг в сторону, показывая, что я должен пройти вперед. Когда он закрыл за мной дверь, я увидел, что очутился в небольшом коридоре с несколькими входами по обеим сторонам, некоторые были с дверьми, а некоторые представляли собой открытые арки. При всей язвительности между моим господином и королем, его апартаменты говорили о том, что его уважают. – Иди дальше в конец коридора. Я ощутил прикосновение пальцев к пояснице, побуждающих меня идти вперед, и невольно вздрогнул, подчиняясь. Не считая ужина, когда он кормил меня, это был первый раз, когда он коснулся меня, и прикосновение не было грубым. Украдкой я заглядывал в комнаты, которые мы проходили. Первой по левую сторону была выдержанная в строгом стиле опрятная гостиная, сразу после нее кабинет – краем глаза я заметил книги у дальней стены и стол, заваленный бумагами. Другие помещения были скрыты за закрытыми дверьми. Господин открыл дальнюю комнату, вошел и тотчас же направился к дивану. Он стоял прямо под окном, и я с удивлением отметил, что уже спускаются сумерки. Самый долгий день прошел намного быстрее, чем могло бы показаться. Быстро оглянувшись по сторонам, я понял, что он сразу привел меня в свою спальню, и, ощутив неимоверное облегчение, покраснел. Я переживал, что милорд отошлет меня с глаз долой в какой-нибудь угол, чулан или в крыло с хозяйственными рабами. Что моя внешность его раздражает. Что он избегает мальчиков. Что он проигнорирует меня назло королю. Но он же был мужчиной, правда? И достаточно молодым, чтобы иногда идти на поводу своих желаний, которые пересилят даже гордость. С моей стороны переживать было не только глупо, еще это было проявлением тщеславия, будто я имел большую значимость, чем любая другая собственность. Я осмотрелся более внимательно, на сей раз запоминая все увиденное и обращая больше внимания не на обстановку, а на атмосферу комнаты, оценивая преимущества пространства, пытаясь уловить вкусы моего господина, почувствовать его желания, чтобы иметь возможность в любое время доставить ему удовольствие. Мне необходимо было знать эту комнату лучше любой другой в замке. Конечно же, такие мысли были лишними, ведь я полагал, что очень скоро буду знать ее, как свои пять пальцев. В некотором смысле, спальня была аскетической, но в то же время красивой. Казалось, что она ему подходит своей холодностью. Темно-ореховая мебель: шкаф, комод и небольшой круглый столик с двумя стульями. Перед моими глазами быстро мелькнула картина того, как по утрам я подаю ему на завтрак теплые булочки с маслом и чай с Востока, а потом сижу у его ног и смотрю, как он читает одну из многочисленных книг из библиотеки. Мысль была соблазнительная и заманчивая. Конечно, мои первые размышления о лорде Риедиче тоже были полны романтизма. Кровать была из того же дерева, с высоким матрасом и пологом, такая широкая, что могла бы вместить шестерых. Занавеси, покрывало и обивка дивана цвета слоновой кости были украшены искусной вышивкой. Пол покрывал ковер из шерсти насыщенного зеленого цвета с вплетенными черными и коричневыми нитями. Напротив кровати размещался камин, по обе стороны от которого были окна с широкими подоконниками, на них можно было лечь в полный рост и любоваться холмами вдали. На стенах висели канделябры с восковыми свечами, а на столике у кровати стояла масляная лампа. Рядом лежала книга с вложенной закладкой. Если бы не книга и размер кровати, то комната сошла бы за номер в хорошей гостинице – настолько она казалась необжитой. Из задумчивости меня выдернуло осознание того, что мой господин наклонился, чтобы снять сапоги. Ощущая досаду, я подошел к дивану, быстро опустился на колени и ухватился за пятку его сапога. – Пожалуйста, – намеренно робким голосом произнес я, – господин, позвольте мне. – Нет! – я уже наполовину стянул сапог, когда он пинком оттолкнул меня, и я с глухим ударом упал на пол, некрасиво раскинув ноги. – Я сам сниму проклятые сапоги, – сказал он намного громче, чем требовалось. С трудом поднявшись с пола, я вновь опустился на колени и склонил голову, больше не делая попыток помочь. – Господин, – я признал свой проступок, – прошу простить меня, – еще более мягким тоном обратился к нему я, и тут же отругал себя за это. Скромность была необходима, застенчивость желательна, но у меня был голос, как у обиженного ребенка, что привело меня в смятение. Обуздав эмоции, я вновь попробовал надлежащим тоном: – Господин, я могу набрать вам ванну? – Мне не нужна чертова ванна. Я сложил руки на коленях и уставился на них, ожидая приказаний. Через мгновение я услышал, как он вздохнул, а потом более спокойным голосом произнес: – Я принимал ванну перед ужином. Полагаю, это была уступка моему страху. Когда он поднялся и стал развязывать завязки на тунике, я резко дернулся, машинально поднявшись, а потом, осознав, что сделал, снова сел на пятки. Если он не хотел, чтобы я прикасался к его сапогам, конечно, он не захочет, чтобы я помог ему с одеждой. Правда? Он смотрел на меня, я чувствовал это всей кожей. Я поднял взгляд, и мне открылась красота богов. Под гладкой кожей четко просматривался рельеф груди и упругие мышцы пресса. Кожу на боку стягивал круглый шрам, будто от пули. Еще один короткий тонкий рубец был под левым соском. Лорд Нигелль обладал телом настоящего воина, в отличие от того фантастического изваяния золотистого танцора сегодня. У него на теле было мало волос: в подмышках, немного вокруг коричневых сосков и четкая темная линия, бегущая от пупка и скрывающаяся за поясом. Пока я наслаждался зрелищем, у меня в голове мелькнула мысль о его матери, потому что он был более темнокож, чем король и юная королева. Он бросил тунику на спинку дивана и принялся расстегивать ремень. – А ты красив. Отец был прав. Когда мужчина, борясь с застежкой ремня, делает комплимент твой внешности, вероятней всего, твоя следующая мысль будет о том, как он захочет тебя взять. На спине, на животе или с открытым ртом, стоя на коленях, – что именно? Может, на этот раз, что-то более интересное? От его слов по мне прошла волна возбуждения, унося с собой все волнения и тревоги из моей прелестной головки. Вы будете правы, если посчитаете глупостью с моей стороны не только это, а еще то, что я сделал дальше, ведь он дал ясно понять, насколько недоволен моим появлением в своей жизни. Но понимание склада ума господина было не тем опытом, который я мог бы приобрести от общения с мужчинами, и я не был в состоянии постичь его. Лорд Риедич часто с руганью на устах отвергал проявленную мной инициативу, но все равно ожидал ее, и потоки брани никогда не мешали ему наклонить через стол и мгновение спустя глубоко войти в меня. Я приподнялся с колен так, что его пояс был на уровне моих глаз, и потянулся к шнуровке на брюках, губами прикасаясь чуть ниже пупка и теплым дыханием обдавая темные волоски. То, что я подбородком не почувствовал никакого признака возбуждения, ни капли тревоги во мне не вызвало. Не все мужчины быстры на подъем. От предвкушения я слегка задрожал, отчаянно желая услышать, как он с шумом втянет в себя воздух, когда я возьму его в рот. Для меня нет лучшей пищи, чем стон моего господина. Но не успел я расправиться хотя бы с одной завязкой, как с резким «нет!» он отшвырнул меня на пол. Во второй раз за несколько минут я, ошеломленный, неуклюже растянулся на полу, пытаясь выстроить его действия в хоть какую-то понятную для себя систему. При падении моя повязка развязалась и сейчас лишь частично прикрывала бедро – остальная ткань смялась подо мной. Я тупо смотрел на нее и, помню, думал, что, по крайней мере, цвет ее гармонирует с ковром. Поднимаясь с пола – потому что, казалось, он хотел бы, чтобы я это сделал – я перекатился на колени, сдерживая вскрик, когда лодыжку полоснуло болью. Я взял упавшую повязку, размышляя, желал бы он, чтобы я ее надел вновь, или нет, когда боковым зрением увидел, что он застыл. – Подойди. Повинуясь, я осторожно поднялся, чтобы не привлекать внимания к болевшей лодыжке – я решил, что она всего лишь потянута. Я склонил голову, стараясь уменьшить свой высокий рост, вцепившись пальцами одной руки в конец злополучной повязки. – Повернись, – сказал он, садясь на диван и не отрывая взгляда от моих бедер. Став спиной к нему, я ощутил прикосновение к пояснице, как раз чуть выше копчика, где до сих пор жгло огнем. Татуировка. К добру или нет, при моем падении стал виден белый перевязочный материал, который и привлек его внимание. Я ощутил резкую боль, когда он быстрым движением сорвал ткань. Я еще не видел татуировку, но знал, как она выглядит, – мне дали эскиз полюбоваться, пока мастер работал. Изображение показалось мне красивым, и я был рад, что оно украсит меня. Примерно четыре сантиметра в высоту, изящная темно-красная буква «N» с витиеватыми засечками, пронзенная палашом с черной рукоятью. Мастер внимательно выбрал место перед тем, как начать: достаточно высоко, чтобы низкая повязка на бедрах не скрывала ее, достаточно низко, чтобы ее при желании можно было спрятать, и так, чтобы она радовала глаз, когда господин будет пользоваться моим телом. Я едва слышал произнесенные им себе под нос ругательства, когда он увидел татуировку. Потом лорд внезапно поднялся, отталкивая меня от себя. – Прикройся. Мне противно это видеть. Быстро отступив, я завязал ткань на бедре, убедившись, что прикрыл и отметку, и свою наготу, затем опустился перед ним на колени. Я уже был полон ужаса от такой его реакции, и все мои надежды, хотя было их совсем немного, рассыпались в прах от следующих слов: – Я не желаю тебя, – сказал он тихо сквозь сжатые зубы, будто сдерживал ярость. – Король может сколько угодно находить тебя прелестным, но на меня подобное впечатления не производит. Боюсь, здесь меня подвели сразу и разум, и голос. Потому что мой вопрос был слишком прямым. И я, чуть ли не всхлипывая, произнес: – Вам не нравятся мужчины? – я вовремя умолк, не дав вырваться наружу окончание вопроса «или вы испытываете отвращение именно ко мне?» Чертыхнувшись, он вновь упал на диван. – Мужчины мне нравятся. А незрелые мальчики-рабы, насильно ко мне приставленные старым хреном, нет. Я не знал, что ответить. Мое положение раба я изменить не мог. То, что меня ему подарил король. Над этим тоже власти у меня не было. «Незрелые». Полагаю, он имел в виду те преимущества юности, которые я так ревниво старался сберечь с помощью восков, бритв и лосьонов. Я перебрал в уме свои привычки, раздумывая, что именно мог бы изменить, но пришел к неутешительным выводам. Я представить себе не мог, что он хотел бы видеть меня с грубой кожей, покрытой волосами. – Господин, вам не нужно на меня смотреть, пользуясь мной. У меня умелый язык, и я с радостью лягу под вас. Если вы закроете глаза, то можете представить того, кого вы желаете. С тех пор как он оттолкнул меня, я смотрел только на свои руки или на пол, но сейчас я осмелился поднять взгляд, чтобы проверить, слышит ли он меня, оценить выражение его лица. Он широко распахнул глаза, услышав мое откровенное предложение, а на его лице легко читалось смятение. Я был в недоумении, не зная, то ли он шокирован моим дерзким предположением, что я могу заменить его любовника, то ли моей осознанной жертвой. Поэтому я поспешил объяснить ему, что я – не любовник, которого необходимо баловать нежными словами и клятвами любви, а эроменос, чье единственное предназначение любым доступным способом доставлять ему удовольствие. Что именно в этом заключается мое предназначение. – Знаю, это будет не то же самое, что с ним, но, возможно, это утолит вашу жажду и облегчит долгую разлуку. Вы даже могли бы называть меня его именем, для меня будет честью облегчить груз на вашем сердце. Он сердито уставился на меня, не мигая, и я побледнел. У меня перехватило дыхание от осознания того, что я оскорбил его. И оскорбил сильно. Ударил по его гордости. Помоги мне, Эрос, что может быть хуже? Быстро опустив голову, я уставился на свои колени, пытаясь сдержать вопль отчаяния. Потом, не в силах совладать с собой, распластался, с глухим звуком ударившись лбом о пол. Сколько себя помню, мне давали самое лучшее образование – в течение пятнадцати лет. И самое главное, на чем сосредотачивались уроки, это подход к господину. Бесконечные часы, годы за годом, обучали меня любой ценой защищать эго господина, зная, что сказать, когда и какими словами. Как получилось, что все это пошло прахом так быстро? Меня отчитали, мои проступки были непростительны, и сейчас больше всего я хотел броситься к его ногам. А лучше, повернуть время вспять. Хотя бы на десять минут, чтобы попытаться снова. – Ох, ради… Твою мать, – с раздражением в голосе. Пожалуйста. – Поднимись, – с усталостью. – Пожалуйста. Я медленно поднялся, в голове тяжело ворочались мысли о том, как же я хотел сказать ему, какой он красивый. Как меня лишает мужества презрение в его взгляде, как сильно мне необходимо его одобрение, как мне хотелось, чтобы он посмотрел на меня с желанием. Но я смолчал, давая себе клятву, что больше ни единого слова не сорвется с моих уст, если только не будет задан прямой вопрос. Я услышал, как он глубоко вздохнул, и хотя я боялся посмотреть на него прямо, краем глаза заметил, что его плечи расслабились, и он откинулся на спинку дивана. Через мгновение лорд Нигелль нарушил тишину, и голос у него был добрее, будто он сожалел о своем недавнем резком тоне. Но ядовитые нотки остались. – И как же тебя зовут, красивый мальчик? Какое имя выкрикивали бы твои любовники в постели с другим? Я покраснел, услышав его колкость, но ответил прямо, хотя вопрос сбил меня с толку. – Как пожелаете, господин. Я с радостью приму любое имя, какое вы выберете. – Я не хочу выбирать имя. Я хочу знать то, которое у тебя уже есть. – Но… – здесь я запнулся, неуверенный, не продолжает ли он насмехаться надо мной, – я не вправе… – откашлявшись, я закончил: – У меня было много имен, господин. Как бы вы хотели меня называть? Милорд потер пальцами веки – я убежден – призывая терпение, но он требовал от меня невозможного. – Хорошо. Как тебя называл твой прошлый господин? Вопрос ошеломил меня, ведь он подразумевал, что лорд Нигелль будет продолжать называть меня тем именем, и теперь я знал: спрашивал он меня не для того, чтобы выставить посмешищем. Как он мог собираться владеть мною, если я буду называться именем от предыдущего владельца? Это как брать себе жену и просить ее, чтобы она носила печатку бывшего любовника в качестве доказательства верности. Просто абсурдно. Но я не мог не ответить. – Он называл меня Мал*. – Мал?! Это имя для пса, а не для мужчины! Шею и мои щеки залила краска. Не нежный румянец, а жгучий огонь унижения. Я надеялся, что если он заметит, то ничего не скажет. – Да, господин. Лорду Риедичу доставляло удовольствие называть меня так. Я быстро взглянул на него, но на лице веселья не было, его место занимал лишь ужас. Солгу, если скажу, что не испытал облегчения, увидев это. – Значит, лорд Риедич? Мне не сказали, – он притворно сплюнул от отвращения. – Ублюдок, наверное, и собак своих пинал. Он думал, что повысится в собственных глазах, называя тебя так? Конечно, я не ответил. Но в определенном смысле, у него действительно кое-что повышалось, когда он так меня называл. – Я не буду называть тебя, как собаку. Как тебя называли в семинарии? – У меня было много… – Да, да. Я знаю, много имен. Но, например? Как называл тебя твой любимый учитель? – Имена часто менялись, господин. Они не хотели, чтобы мы привыкали к… – я замолчал, когда увидел, что он постепенно начинает закипать. – Ориа, так меня называл один преподаватель прямо перед тем, как я уехал. Большинство было не на этом языке, но я попробую… Еще называли Соней. Некоторое время Грозовое облако и Веснушки, – я не упомянул более пошлые имена, основываясь на том, что ему они понравятся не больше, чем «Мал». – Еще учитель, который часто брал меня в свои комнаты, называл Океан. Не знаю, почему, я никогда океана не видел… Я старался выполнить просьбу, действительно старался. Но его лицо лишь мрачнело, поэтому я замолчал. На мгновение воцарилась тишина, потом он вздохнул и сказал: – Хорошо. Замри и закрой глаза. Я подчинился. – Выкинь из головы все эти клички для животных. Есть ли имя, которым ты сам себя называешь? Твое собственное имя, которое ты произносишь и вспоминаешь, кто ты есть или кем был когда-то? Только я открыл рот, чтобы заговорить, он перебил меня: – Еще нет. Не шевелись. Только высвободи разум. Через мгновение он продолжил спокойным тоном. Не слишком мягко, но и не требовательно. Терпеливо и повелительно. Несмотря на мой недавний ужас, я понял, что успокоился, испытывая желание вечно слушать этот голос. – У тебя же были там друзья? Друзья твоего возраста, может, немного старше или немного младше, которых ты знал столько, сколько себя помнил. С которыми ты мог расслабиться, прикасаться к ним, ни о чем не тревожась, говорить с ними самым свободным образом. Как они тебя называли? Я сидел тихо, мысленно следуя его указаниям. Да, он прав, были такие времена. Их становилось все меньше по мере того, как мы приближались к первой ступени семинарии, но все же иногда по ночам, в дни праздников, во время короткого отдыха от изнурительных занятий. Поддразнивания, пинки, слезы. Легко и свободно мы познавали удовольствие, смех, печаль и дружбу. Холодными зимними вечерами, свернувшись калачиками и тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Локоть уперся мне в ребра, требуя дать больше места под одеялами. Локоть Иса. Ис. «Силь, мать твою, подвинься, я дышать не могу». Наверное, господин увидел перемену в моем лице, увидел, как разгладился мой лоб, и понял, что я что-то нашел. Потому что тем же приятным голосом он сказал: – И имя это?.. Я открыл глаза и взглянул на него. Он пытливо смотрел на меня, но, казалось, интереса в его взгляде не добавилось. – Меня… – я немного откашлялся и вновь склонил голову. Я нервничал, ведь не каждый день даешь себе имя. – Когда я был маленький, меня называли Сильвен**. Думаю, наверное, когда-то это было мое имя. – Сильвен. Лесной. Отец сказал, что ты найденыш. Может, тебя нашли в лесу? – Меня нашли совсем маленьким, может, в лесу. Но я не знаю, господин. В семинарии не поощрялись вопросы о нашем прошлом. – Тогда неважно, – он замолчал на мгновение. – Сильвен, – из его уст оно звучало чувственно. – Хорошее имя. Или ты считаешь, что это очень личное? Скорей всего, так тебя будут называть всю оставшуюся жизнь. Я тряхнул головой, больше удивляясь скрытому обещанию в его словах, чем самому имени. «Всю оставшуюся жизнь». – Думаю, я бы хотел этого, – вновь встретившись с ним глазами, я добавил шепотом: – Господин. И тогда он мне улыбнулся. Улыбнулся! – Значит, Сильвен. ____________________ *Мал (англ. marl) – мергель; рухляк; известковая глина; нечистый известняк (здесь и далее прим. пер.). **Сильвен (англ. sylvan) – лесистый; лесной; живущий в лесах.