Фиалка и кот

Я был с Кармином, когда он упал. Это случилось холодным утром. Нижние стекла окон на северной стороне покрыл тонкий слой льда. Мы сидели на кухне, съежившись за столом у плиты. Он пил кофе из южных стран, я – чай, а перед нами лежало развернутое расписание хозяйственных мероприятий дворца. Один из слуг слег с лихорадкой. И теперь я смотрел, как Кармин распределял его обязанности между рабами. У Кармина был замысел обучить меня тому, что он знал, и уже несколько недель, когда выдавались спокойные дни, я играл роль его ленивого подмастерья. Так, по словам Кармина, когда его не станет, я, возможно, займу его место во дворце. Когда его не станет… Этого не должно было произойти в тот день. Смеясь над моей неудачной шуткой, он поднялся, чтобы поставить грязную чашку в мойку, а потом без всякой видимой причины рухнул на пол. Зовя его по имени, я метнулся к нему, положил ровно, устроив его голову на своих коленях, расшнуровал вырез туники, громко прося принести влажное полотенце, чтобы положить ему на лоб, но все было напрасно. Если позже лекарь сказал правду, то что-то делать было поздно уже тогда, когда у него подкосились колени. Думаю, хорошо верить, что он не успел ничего сообразить, что у него не было времени испугаться смерти и что он ничего не почувствовал. Хотя я находил в этом мало утешения; и я понял, что ужасно эгоистичен, потому что проклинал богов, виня их в своей утрате, и клял Кармина за то, что оставил меня, что предал. Единственный раз в моей жизни мужчина открыл мне свое сердце и подарил покой. А потом ушел от меня, даже не попрощавшись. День прошел в тумане немой скорби. Его остывающее тело унесли из кухни, а я какое-то время сидел в саду, подогнув под себя ноги и завернувшись в шерстяную мантию поварихи. Я вспоминал день, когда он поцеловал меня в ухо, не более трех месяцев назад – листья только-только начали желтеть, и зеленым, золотистым и коричневым конфетти сияли на деревьях. Сегодня все было бело – за ночь намело нового снега, по меньшей мере, на две руки вглубь – первое настоящее свидетельство зимы, сверкающее невинностью, совершенное и холодное в своей красоте. Я сходил в его комнату: лежал на его кровати, уставившись на пятно на ковре, за которое то один, то другой из нас цеплялся взглядом во время многих неспешных разговоров. Вспоминал последнее наше соитие два дня назад. Тогда я был напористый, и секс получился жесткий: и у меня, и у него остались небольшие синяки в местах, недоступных чужому взгляду. След от его большого пальца на моем бедре – он сопротивлялся, а я силой прокладывал путь в него – уже почти не виден, лишь бледно-желтое пятнышко. Было хорошо, но теперь я размышлял: если бы знал, что это наш последний раз, то хотел бы, чтобы было больше поцелуев и меньше укусов. Подобные сожаления могут довести человека до сумасшествия. Я бродил по коридорам. Окружающие знали о моей боли и иногда касались меня – легким мазком пальцами по плечу, выражая сострадание. Боюсь, я им не отвечал. Когда повариха поставила передо мной тарелку с фруктами и сыром, я сказал ей, что уже ел. Она знала, что я лгу, и обняла меня, а я застыл, почему-то был не в силах принять ее сочувствие. Это было грубо с моей стороны и эгоистично, ведь не только я скорбел – Кармина любили все мы. Могу сказать лишь то, что мой разум затмил гнев. Я решил, что уж лучше никогда не получать подобный дар, чем так жестоко быть его лишенным. Время исцелило меня от таких мыслей. К обеду я пресытился видом дворца и решил искать покой дома. Наступил вечер, а с ним пришло время исполнения моих обязанностей. По правде говоря, я был им рад – мне отчаянно требовалось хоть чем-то занять руки. Все действия были настолько отработанны, что я мог их исполнять в полубессознательном состоянии, совершенно ни о чем не думая. Я искупался, тщательно вымыв себя снаружи и внутри, даже, наверное, тщательнее обычного. Сто раз провел расческой по волосам, потом лосьоны, косметика и свежая повязка на бедра из ткани, которую заставил меня выбрать Кармин, сказав, что ее цвет придает моей коже золотистый оттенок. Я устроился на диване в гостиной, бездумно листая страницы книги, которая только этим утром приводила меня в восторг. География Северных островов. Господин недавно рассказывал мне о войне с Альбой и объяснял, как местность влияет на стратегию. Лорд Риедич никогда бы не говорил со мной о подобном, и я был приятно удивлен, думая, что милорд находит меня достаточно умным, чтобы пояснить такие вещи. В книге была карта страны, и я провел пальцем по нарисованной реке, бегущей на север к границе с Морганой. Там земля менялась, становясь более темной, и мне было интересно, как это выглядело: были ли деревья другими, или растения, или небо. Я видел мало природы островов, зная о ней лишь то, что прочел в книгах господина. До прихода милорда оставалось еще больше часа, поэтому я позволил мыслям блуждать, где им вздумается, и понял, что вспоминаю Кармина, вспоминаю наш разговор о познании мира – он хотел увидеть многие страны. Особенно ему полюбился Дальний Восток. Боковым зрением я уловил какое-то движение и, подняв взгляд, увидел господина на пороге. Я вскочил – страх включил инстинкты, пробившись сквозь туман в моей голове. Я вообще не слышал, как он вошел, и это было просто неправильно. – Господин, вы рано. Я еще не набрал вам ванну, – и начал боком обходить его, желая сбежать из комнаты и от милорда. Я был не в состоянии хорошо прислуживать и хотел быстро покончить со своими обязанностями, избегая господина, если получится, и надеясь – он не поймет, что что-то неладно. Но он схватил меня за плечо и опустился на диван, потянув за собой. – Сядь. Покорный как никогда, я сел, сложил руки на коленях, переплетя пальцы, и принялся пристально изучать свои ногти, надеясь, что это закончится быстро. Чем бы это ни было. Он взял мои ладони в свои и крепко сжал. – Я только что узнал и сразу пришел. Я рад, что нашел тебя здесь. Ох… Даже теперь он делает мою жизнь еще труднее. – Сильвен, мне очень жаль. Я стиснул зубы, решив не показывать, насколько убит горем. – Все произошло быстро, господин. Лекарь говорит, что он не страдал. – Но ты страдаешь, – мягким голосом, а потом он поднял руку, чтобы убрать локон, упавший мне на глаза. Делал ли он так раньше? Нет, никогда. Почему пришел? Большим пальцем он провел по моему лбу, разглаживая его, и сказал: – Кармин был твоим любовником. Не вопрос, а констатация факта, произнесенная без всякой злобы. Я напрягся, потому что она бросало вызов утверждению, что господин не будет испытывать гнева, если у его эроменоса есть человек, заслуживающий подобное звание. Но меня охватило негодование, острое и едкое, и я решил, что осознанно пойду на наказание, но почту память о Кармине. Поэтому я собрался с духом, кивнул и ответил: – Да, господин. Кармин был моим любовником. – И, посмею сказать, еще отцом. Я вновь кивнул и с силой закусил губу, но глаза щипало, все вокруг поплыло, и в горле стал ком. Потом я услышал, как с моих уст сорвался приглушенный всхлип. О боги, я плакал. Плакал перед господином по умершему любовнику. Я должен был остановиться – страшнее греха не придумать. Но милорд крепко обнял меня, и я рухнул ему на грудь – всякое достоинство позабыто и слезы полились рекой. Клянусь, чем горше я плакал, тем сильнее он меня обнимал, гладил по волосам, вновь и вновь шептал мое имя, говоря, как ему жаль, и нежно укачивая меня. Так долго я хотел этого: его прикосновение, его симпатия, но в тот день для моего сердца они были холодными и сухими. *** Говорят, от подобной утраты никогда не излечиться, лишь привыкаешь к шраму на сердце. И так получилось. Медленно. Дни идут, а скорбь тянет жизнь из тела, и в силу необходимости человек исцеляется. На третий день соорудили погребальный костер и провели небольшую церемонию в память Кармина. Один из священников-северян читал молитву в присутствии самого короля – никогда не поверил бы, что раб может удостоиться такой чести, как бы уважаем в хозяйстве он не был. Милорд позволил мне – нет, приказал, иначе я бы этого никогда не сделал – положить две розы на похоронные носилки, по традиции жест памяти от любовника или бездетного супруга. Король нахмурился, увидев это. Я боялся, что именно так он отреагирует. Ведь какой скандал: эроменос его сына признает другого раба любовником. Что ж, для дворян, возможно, да. Но для рабов и свободных простолюдинов открытое признание и сострадание моего господина лишь увеличило уважение, которое к нему питали. Положив цветы, я сразу же вернулся к милорду, он меня обнял и поцеловал в щеку. Возможно, то, что я нашел утешение в его объятиях, развеет подозрения его отца. До дня зимнего солнцестояния оставалась неделя. Неделя до шумного веселья, когда вино льется рекой, столы ломятся от яств и гуляющие придаются плотским утехам – тройственное удовольствие для всех. Раньше я с нетерпением ожидал этой ночи, зная, что во дворце поддерживается традиционное правило освобождать на это время рабов. Кармин и я придумали дерзкий план отправиться в город, переодевшись свободными гражданами из низкого сословия. Мы хотели отыскать затрапезную таверну и попробовать себя в роли простолюдинов. Хотелось отведать грубой пищи, потому что королевские обеды приелись. Наступил праздник, а у меня не было ни малейшего желания веселиться. Я попробовал сладости, приготовленные поваром, и в течение дня поддерживал приподнятый настрой с другими. Но лишь только самая долгая ночь в году начала вступать в свои права, я стащил тарелку с хлебом, мясом и фруктами и удалился в покои господина. Милорд же ушел в полдень, у него были свои обязанности на церемониях: зажигать связки ароматных трав, разбрасывать пшеницу, расписывать непристойными символами обнаженные тела девственников в масках. И подобная тому чепуха, о которой я должен бы знать больше, но у южных земель другие боги и другие традиции праздников. Я решил заняться счетными книгами господина, погрузившись с головой в реестры и математические расчеты, пока глаза не начали слезиться. На закате я развел огонь в камине в гостиной, зажег свечи возле моей ванны и налил туда воды, которая, пока я работал, нагрелась в ванной комнате милорда. Затем я не только провел все ежедневные водные процедуры, но долго мок в воде, окунаясь с головой, а потом – все равно мокрые – тщательно вымыл волосы. Закончив, я накинул халат, налил в стакан немного бренди из буфета господина (ведь знал: попроси я его, он бы позволил, потому что в прошлом он предлагал пробовать) и устроился на диване с книгой, которую читал сейчас, о народностях и географии юго-восточных джунглей. Но прочел мало, лениво рассматривая иллюстрации, и больше смотрел пустым взглядом в никуда, ощущая неясную скуку. Неприкаянный, волей судьбы лишенный друга, с кем можно поговорить по душам. Наконец, я задремал. Алкоголь помог. Я лежал, свернувшись в клубок и уткнувшись головой в угол дивана, когда мой сон что-то потревожило, и я проснулся. Сонно моргая, я всматривался в фигуру, усевшуюся рядом. – Я подумал, что, возможно, ты останешься здесь. – Господин! – вскрикнул я, быстро сев прямо, и бросил взгляд на часы, отмечая, что только середина вечера. – Я… простите меня. Я не ждал вас раньше утра… – что было совершенно неприемлемым извинением. – Я незаметно ушел после церемонии. Старик может брюзжать на меня завтра, – я попытался подняться, но он рукой остановил меня. – Нет, пожалуйста, не вставай. Ты таким расслабленным выглядишь во сне. Я неохотно подчинился, намереваясь, как только появится возможность, встать. – Господин, я неподобающе одет. Пожалуйста, позвольте мне переодеться в более… – Да, я знаю, переодеться во что-то более открытое, более рабское, расчесать волосы, подвести глаза, смазать тело маслом и надушиться… и ты до рассвета не выйдешь из своей комнаты. После его слов, мои руки взметнулись к волосам, сейчас представлявшим собой воронье гнездо – я задремал с влажной головой. – Господин, пожалуйста. Он лишь рассмеялся. – Нет. Такой ты славный. Даже очаровательный. Я мог бы решить, что он лжет, но его улыбка и жест, которым господин смахнул волосы с моего лица, говорили о другом. Поэтому я остался сидеть, встревоженный и неприбранный, хотя он все равно не обращал внимания на мои усилия выглядеть как можно лучше. Милорд поднялся и подошел к буфету позади меня. Не обращая ни на что внимания, я пальцами распутывал колтуны в волосах, когда господин вернулся, поставил стакан на стол и раскупорил графин, из которого я недавно наливал себе. У меня слегка екнуло сердце: пусть я был уверен, что он не был бы против, я хотел признаться раньше, чем он сам заметит. Он мог подумать, что я намеревался обмануть его. – Господин, я попробовал ваше бренди. – Я так и понял, – сказал он и сделал большой глоток. Не зная, как расценивать его ответ, я пояснил: – Я выпил всего с палец, не больше, господин. У меня в мыслях не было скрывать это от вас, но я подумал, что, может, вы не будете возражать, если я… – Сильвен, тебе надо будет совершить оплошность страшнее, если ты все еще хочешь, чтобы я тебя отхлестал. Я покраснел, а он ухмыльнулся и плеснул немного бренди в мой стакан. – Этого хватит, да? Как я понимаю, ты редко употребляешь алкоголь. – Да, господин. Спасибо, господин, я пьянею даже от такого количества. Он поставил графин на стол и взял наши стаканы. Вновь сев рядом со мной, господин дал мне мой и поднял свой. – За самую долгую ночь и за увеличение дня после нее. – За самую долгую ночь и за ваше процветание и здоровье, господин, – я поднял стакан и покорно отпил, сделав маленький глоток – я до сих пор ощущал воздействие ранее выпитого. – Большего процветания мне не нужно, но вот за здоровье спасибо, – он поставил стакан и принялся ощупывать мантию, которую по приходу кинул на подлокотник дивана, будто искал что-то. – А… – он нашарил карман, достал оттуда сверток и положил себе на колени. – У меня для тебя подарок. – Подарок? Мне не следовало так удивляться: на Северных островах господа часто покупали на праздники безделушки для любимых рабов, или для единственных рабов, очевидно, даже если их не особо любили. Когда невольник умирал, их земным имуществом были такие побрякушки. Кармин оставил после себя золотую серьгу и плетенный кожаный браслет – подарки от покойной королевы Фалин. Я знал об этом обычае, но опять же, лорд Риедич не очень следовал традициям, которые были благотворными для рабов. – Вообще-то подарки. Два подарка, – развязав узел, милорд достал пакет, плоский, прямоугольный и тяжелый на вид. Он был завернут в тонкую крепированную бумагу и украшен изящной композицией из мелких засушенных цветов. – Сначала этот. Я рассматривал сверток, крутя его в руке, и думал, какой он красивый. Чувствуя себя ужасно глупо, что спрашиваю, но также совершенно неуверенный в себе, я сказал: – Я могу развернуть его? Рассмеявшись, он кивнул, и я принялся осторожно разворачивать, не желая сломать цветы, ведь, несомненно, они тоже были моими, и я намеревался сохранить их. Подарком оказалась книга в кроваво-красном переплете, на корешке золотыми буквами было вытиснено: «Естествознание Птолемеи». Я пролистывал страницы, рассматривая убористый текст и небольшие рисунки тушью в просветах. Я прошептал: – Это мое? Услышав жадные нотки в собственном голосе, я тут же отругал себя. Но господин кивнул, довольный моей реакцией. – Я вижу, какие ты книги выбираешь. Ты любишь читать о чужих землях, ведь так? О Новом Свете в моей библиотеке трудов нет, и я подумал, что тебе понравится такая книга. Мир животных и растений там совсем другой. Смотри, – он наклонился, и меня обдало сладким ароматом бренди в его дыхании. – Здесь есть цветные гравюры… вот… здесь. – Я слышал, что там все будто из иного мира, – я посмотрел на изображение кота с хохолками на ушах, плотным телом и проницательными глазами. Я осторожно перевернул страницу, до конца не веря, что могу делать с книгой все, что мне угодно. – Во время праздника осеннего равноденствия я разговаривал с послом из Нового Света. Интересный человек. Когда я спросил его о тех землях, он порекомендовал мне этот труд. Я тогда подумал приобрести его для тебя. Тебе нравится? Нравится ли мне?! В кои веки я был рад, что мои глаза полны слез. Я не знал таких слов, которые мог ли передать мои чувства. Поэтому я посмотрел на него, чтобы он увидел мое состояние, и сказал: – Да, господин. Спасибо, господин. Я буду бережно ее хранить. – Хорошо, – он немного отпил из своего стакана, затем провел языком по губам, смачивая их. – Я раздумывал съездить туда. Может быть, однажды я это сделаю. Ты хотел бы увидеть Новый Свет? Хотел бы?! Я кивнул со словами: – Да, господин, – и широко улыбнулся, чтобы он знал: я выражаю свое желание, а не простую покорность. Он думал взять меня! Улыбаясь в ответ, милорд аккуратно поставил стакан и вновь потянулся к котомке. – Еще один, – им оказалась невысокая коробочка, которая легко могла уместиться на моей ладони, из эбенового дерева, инкрустированного красными кораллами. Он протянул ее мне и, усмехаясь, указал на защелку. – Этот подарок ты должен открыть, вот здесь. Что я и сделал, залившись румянцем от его насмешки. Уже одна книга удивила меня, оказавшись вовсе не безделушкой, но то, что я обнаружил внутри коробочки, поразило меня своим сумасбродством, и чем больше я присматривался, чем более потрясенным становился. Булавки – такие, которыми застегивают повязку или воротник – выполненные в одном стиле. Одна медная, вторая серебряная, а третья золотая. Мое дыхание стало громким и прерывистым, когда я взял медную булавку, чтобы рассмотреть ее ближе. И теперь я точно увидел букву «S». Стилизованная, тонкая и изящная, украшенная мелкими листиками и поднятая над дубом, растущим позади нее. – Труднее всего было придумать композицию. А после казалось лишь практичным создать не одну, а… – Господин, – выдохнул я, – это же символ! Я не могу… – я осекся, ужаснувшись. Но не из-за того, что собирался отвергнуть его подарок, а от самой мысли, что посчитал символ касающимся себя – пусть я и возражал – что было неподобающе. Даже преступно. А я позволил себе проговориться. Но милорд лишь рассмеялся, и тогда мне пришло в голову, что он пьян. Для одного вечера он слишком много смеялся. – Ты видишь здесь символ? Глупый эромент. Ты витаешь в облаках. Это всего лишь лоза. Могло показаться, что он смеется надо мной, я на мгновение так и подумал. Но он не смеялся, по крайней мере, не так, как мне казалось. Он придумал рисунок для меня, с моим инициалом. Пусть это не символ, но так на него похоже, что просто неприлично. – Посмотри еще раз внимательно и скажи мне, что это не твое самолюбие видит там букву «S». Я вижу лишь дуб с лозой, падающей перед ним. Я подумал, что это как раз подходит для найденного в лесах. – Господин, – прошептал я, – было бы более пристойно, если бы у меня был ваш символ. Я бы носил его и ценил. Ведь вы это знаете, правда? – Но, Сильвен, мой всегда покорный, излишне жаждущий, самый красивый раб. Ты больше всего счастлив, когда я счастлив, разве не так? – откинувшись на спинку дивана, он рассматривал бренди в своем стакане, потом сделал глоток, криво улыбнулся мне и сказал: – Я бы не был счастлив, носи ты мой. Но видеть на тебе это доставило бы мне удовольствие. И разве мое наслаждение не твоя обязанность? С отвисшей челюстью я уставился на него. Даже пьяный, милорд побил меня своей запутанной логикой. Наконец, я слегка поклонился, соглашаясь, потому что больше ничего сделать не мог. – Господин, – тихо и покорно, – если я и возражал, то только чтобы защитить вашу честь. Булавки очень красивые, и мое сердце наполняется радостью от мысли, что вы заказывали их лично, – я говорил чистую правду. С восхищением я водил пальцами по булавкам и уже думал о том, как золотая будет сиять на фоне моей темно-зеленой повязки. Озадаченный причиной его щедрости я, осмелев, произнес: – Господин? Почему вы?.. То есть… вы всегда… – я закусил губу, подбирая слова. – Вы говорите, что я вам неинтересен. А теперь такие щедрые подарки и так внимательно подобранные. Книга… булавки… я… – посмотрев на него, я тихо закончил: – Я сбит с толку. – Сильвен, то, что кроткие рабы мне не по вкусу, не преуменьшает твоих достоинств, и никогда не преуменьшало. Я хорошо к тебе отношусь и нахожу твою компанию приятной. Более как… – он замолк и нахмурился, затем облизал губы. – Если… – вновь остановившись, он взглянул на меня и вздохнул. – Проклятье. Он крепко зажмурился, будто мысленно продолжал корить себя. Открыв глаза, милорд скривился и допил бренди. Кажется, набравшись смелости в обжигающем напитке, он наклонился ко мне и провел пальцем по воротнику моего халата. – Сильвен, я хочу спросить… мне любопытно… Он запинался, и я почувствовал, что мне стоит его подбодрить. – Господин, вы можете спросить у меня все, что угодно, – хотя я не представлял себе, о чем он сейчас думает. Кивнув, он начал: – Ты… – его взгляд бегал, но не в поисках моих глаз, а будто ища что-то на моей груди. Наконец он уставился в точку, немного ниже основания шеи. – Ты… сегодня… подготовился для меня? – Да, господин. Конечно, – не было ничего такого в том, что он спрашивал подобное. Если я и выказал какое-то удивление, то лишь потому что совсем не такого вопроса ожидал. – И ты делаешь это каждый вечер? – Да, господин, – сознаюсь, в моем голосе промелькнуло негодование. Потому что из его уст это прозвучало так, будто он думал, что я начал лениться. – И что в это входит? – Господин? – Что ты делаешь? Ты купаешься. Смазываешь тело маслами, надеваешь украшения и подводишь глаза. Что еще? – Я… – я чувствовал себя неловко. Он перечислил общеизвестное, и многим господам нравилось наблюдать, как их эроменосы приводят себя в порядок. Но есть такие привычки, которые пусть не хранят в тайне, но, по крайней мере, делают незаметными. – Ты убираешь волосы… здесь… – его пальцы прошлись по моему животу и ненадолго замерли на ткани, скрывающей пах, затем вновь поднялись вверх, скользнув под полы халата, чтобы провести дорожку по моей груди, – …и на ногах, и в подмышках, чтобы твоя наружность оставалась юной. Правильно? – Да, господин, – тихим голосом. Я не знал, почему он спрашивает, но инстинктивно настроился на смиренный лад. «Для вас, господин, все, что угодно». – Но не грудь, – он положил теплую ладонь на упомянутую часть моего тела. – Нет, господин. Я не думал, что это необходимо, – не считая редких волосков вокруг сосков, пока на моей груди волос не было, лишь тонкая светлая полоска бежала от середины грудины к пупку и дальше к паху, и сейчас милорд большим пальцем прослеживал ее путь. Может, он желал, чтобы я… – Мне стоит начать? Я буду… – Нет! – резко возразил он и убрал руку. – Нет, не надо. Я просто интересуюсь, – он замолчал мгновение, будто задумавшись, потом сказал: – Ты моешься и внутри, да? Я точно знал, что стал пунцового цвета. Такое можно свободно обсуждать с ровней, но с господином?.. – Да, господин. – «Всегда покорный, излишне жаждущий…» – Каждый вечер? И сегодня? – он спрашивал, и я ощущал в его дыхании сладость бренди. – Да, господин, – тихо и послушно. – А потом я смазываю маслом, чтобы быть готовым. – Чтобы быть готовым, – повторил он, рассеянно глядя куда-то вдаль, будто позабавленный собственными мыслями. – Значит, все это для того, чтобы тебя можно было взять в любой момент, когда и где пожелает господин. – Да… – вопросы начали пугать меня, и его таинственная улыбка не успокаивала. – Пожалуйста, я ваш, гос… – Сейчас ты выглядишь таким милым, – казалось, его мысли потекли в другую сторону. Милорд задумчиво свел брови и вновь коснулся моего халата, проведя рукой по рукаву. – Будто разморенный дворянин, разбуженный после дневного сна, взъерошенный и не обращающий внимания на то, как выглядит. Я задрожал – от его слов меня обдало волной беспокойства, но то, как он их произнес, больше говорило о его удовольствии, чем о завуалированной досаде. Последняя фраза прошлась теплым дыханием по моей шее. Что ж, возможно, это тоже как-то повлияло на мою реакцию. Взяв из коробочки серебряную брошку, он расстегнул ее и, откинувшись на спинку дивана, приколол к брюкам. Когда он застегнул булавку, она скрепила шнуровку. Я затрепетал, видя в этом двусмысленность, которую, я знал, он не имел в виду. Вздрогнув, я понял, что ткань совершенно не скрывает абриса его возбужденного члена, рисуя очень соблазнительную картину, а когда я поднял взгляд, то увидел, что милорд за мной пристально наблюдает. Рука господина вновь скользнула в разрез халата, и его теплая ладонь прошлась по моей груди. Проследовав пальцами вверх к шее и в сторону, он обнажил мое плечо. – С тех пор как ты приехал, твоя грудь стала шире, а плечи… – он снова замолчал, занервничав, будто бренди возымело на него обратный эффект. – Иди сюда, – хриплым голосом. Господин потянул меня за колено, показывая, что я должен перекинуть ногу через него. Закрыв глаза, он откинулся назад, опустив голову на спинку дивана, и я, видя, какая мне может представиться возможность, быстро забрался к нему на колени. Халат распахнулся, и мой уже начавший возбуждаться член устроился рядом с выпуклостью в его штанах. Трясь о его пах, я стал медленно двигаться, и милорд бедрами толкался вперед, ища один ритм со мной. Левой рукой он продолжал ласкать мою грудь, большим пальцем играя с соском, поглаживая, а потом щипая, пока я не застонал. Я держал темп, имитируя половой акт, пока не увидел, как он приоткрыл рот и облизал губы. Наклонившись вперед, я решил рискнуть, но все равно переживал, чтобы он не очнулся и не вспомнил о своей неприязни ко мне. – Господин, вы хотели бы войти в меня? – с придыханием. – Просто лежите и позвольте мне все сделать самому. Глаза сомкнуты, губы слегка приоткрыты. Казалось, он обдумывает мое предложение, а мне придало надежду то, что он еще не сбросил меня с колен. Он почти незаметно улыбнулся, лишь кончиками губ. – Ты хочешь ощутить меня внутри себя? – Да, господин. Очень хочу. Еще одна улыбка, более ясная на сей раз, и тихим хриплым голосом он сказал: – Тогда возьми меня, Сильвен. Сегодня все, что я имею, твое.