Фиалка и кот

После смерти Кармина у меня не было другого любовника. Вначале потому что скорбел и не имел на это мужества. А затем потому что господин не только пользовал меня, но и желал, давая мне надежду, что что-то в его сердце переменилось. И после зимнего солнцестояния до ночи, когда он, наконец, вернулся домой, никто не притрагивался ко мне кроме меня самого. Хотя события той ночи укрепили мои надежды в том, что сердце милорда для меня открылось, на следующее утро он проснулся насупленный и лишь похлопал меня по плечу, отправившись на встречу со своими лейтенантами. И потом больше месяца он не прибегал к моим услугам. Ничего не было ни в гостиной, ни, конечно же, в его постели и никакого даже обычного равнодушного минета после ванны. Ничего. И дело было не в том, что господин вновь стал угрюмым. Здесь он был более ласковым, чем раньше: проходя мимо, порой касался меня – мог провести кончиками пальцев по талии или убрать локон с лица. Но от всех моих предложений категорически отказывался. Иногда мне казалось, что я замечал: он чем-то отвлечен. В другой раз – что что-то его волнует. Но ни разу я не видел ни желания, ни той непринужденности, какая была в ночь солнцестояния. Меня начало одолевать беспокойство. В течение нескольких месяцев у меня не было другого любовника кроме Кармина. До настоящего момента я не думал, что захочу другого. Но складывалось впечатление, что мой кулак все меньше и меньше в силах избавить от жажды плоти и духа. Вновь полностью опустошенный, я отчаянно желал прикосновения. Во мне также поднимался гнев от ощущения того, то боги отправляют меня в объятия других, лишь дразня тем, чего я не могу иметь, и я не находил себе места. Не было никакой логики в моем ухудшающемся настроении – я избегал мужчин, а потом обижался, что одинок. Стал засиживаться в оранжерее – там было тихо и тепло, сквозь мозаичные окна на южной стороне светило зимнее солнце, от работающего фонтана воздух был плотный и влажный. Меня окружали растения, для которых мороз губителен. Одни росли в местах, родных для меня, другим был присущ тропический климат, многие за долгие годы были подарены гостями короля Оргуда. Пышные и зеленые, яркие и живые – они составляли разительный контраст жгучему холоду, сковывающему острова глубокой зимой. Именно здесь Граф – юный садовник с ловкими пальцами и чрезмерной уверенностью в себе – нашел меня. Снаружи все утро дул ветер, сырой и студеный, просачивающийся сквозь щели в стенах и холодящий даже самые теплые комнаты. Весь последний час шел мокрый снег, и теперь окна оранжереи покрыло слоем льда, искажая очертания предметов за стеклом. Он был в фартуке, в карманах которого звякали инструменты, а в руках держал лейку. Граф нашел меня, предающегося мрачным думам под фиговым деревом, пальцами я мял веточку розмарина и подносил к носу. Заинтересовавшись, он присел на корточках рядом со мной, пытаясь вовлечь в разговор, но я прекрасно понимал его настоящую цель. Когда он рывком поставил меня на ноги, я грязно выругался, кляня его за нарушенное уединение и заверяя в том, что лучше воспользуюсь рукоятью его садового совка, чем им самим, и можно меня просто оставить в покое? При виде моего раздражения он рассмеялся и сказал, что тогда, конечно, обязательно возьмет с собой совок, и продолжил тащить меня из моей зеленой пещеры через коридор в складскую комнату. Свободного места там оказалось немного, потому что помещение было заставлено садовым инвентарем, и в воздухе витали запахи мха, чернозема и сухих трав. Равнодушная маленькая сволочь. Не обращая внимания на возражения, он толкнул меня на гору мешков с чем-то плотным, но податливым – наверное, с почвой, точно не могу сказать. Но он нес с собой тепло, он был из плоти и крови, и я сдался. И, может, он видел глубже, чем я предполагал, потому что Граф давал больше, чем брал: целовал нежно, ублажал льстивыми словами, ласкал мою кожу языком, пока я не запылал, вошел в меня пальцами, искусно скользя внутри, пока я не начал дрожать и стонать, умоляя о разрядке. И он дал мне ее ртом, поглотив все до капли, затем вновь возобновил прикосновения, нежные и легкие, снова раздувая во мне огонь. Затем, наконец, взял меня. Граф гладил меня изнутри и снаружи, и я во второй раз достиг пика, вскоре после него. Я подумал тогда, что, наверное, его надо было отдать в обучение искусству эроменоса – у него получалось очень естественно. Когда мы, наконец, выбрались на свет, я с тревогой обнаружил, что солнце уже коснулось западных холмов. И стремглав побежал в покои господина, уверяя себя, что еще есть время искупаться и набрать ванну милорду. Но все равно я был взволнован: могло быть позже, чем мне казалось. А еще в голове билась мысль о том, что хотя господин не отменял разрешения ложиться с другими рабами, прошло много времени с тех пор, как я был даже с Кармином. И за этот период милорд брал меня дважды. Он по-настоящему желал меня, выкрикнул мое имя, и теперь касался меня, выказывая симпатию, что могло обозначать начавшее проявляться у него чувство собственника. Поэтому пусть милорд никак не озвучил перемену своего мнения обо мне, то, что я был с другим, выбивало меня из колеи. С этими тревожными мыслями я спешил вверх по лестнице к главному этажу, двигаясь быстро, как только мог, не привлекая внимания. Полностью сосредоточившись на том, чтобы быстрее попасть домой, я ничего не видел вокруг, поэтому, когда несся по дальнему изогнутому коридору, чуть не врезался в человека, идущего с противоположной стороны и внезапно появившегося передо мной. – Господин! – мгновенно упал на колени, досадуя на свою невнимательную поспешность, но ощущая огромную благодарность, что встретил именно милорда, а не другого члена королевской семьи. – Сильвен. Я не поднимал головы – во мне вновь зародилась тревога, когда я вспомнил свои переживания и ощутил внутри чувство заполненности себя членом мальчишки-садовника. Голос у господина был довольно спокойный, но я не был уверен, останется ли он таким же. – Отчего такая спешка? Что он здесь делал? Днем я никогда не встречал его в этих коридорах. Он оставался в оружейном дворе в другом конце замка, даже аудиенции с королем проходили далеко отсюда. Прокляни Эрос мою удачу. – Господин, я не заметил, как наступил вечер. Я опаздываю с вашей ванной. – Конечно. Моя ванна, – надо мной вздохнули. – Пойдем. Только встань с пола. Я поднял голову и увидел, что он протягивает мне руку. Взял ее, не зная, что еще делать, но чувствуя отчаянную потребность держаться от него на расстоянии. Выражение лица милорда было не злым, а уставшим. Будто утомилась душа. Сегодня что-то случилось – это было хорошо видно по его глазам, а тут еще я путаюсь под ногами, только все ухудшая. Он потянул меня наверх, а потом замер, пристально рассматривая и хмурясь. И внезапно пальцами той руки, которой только что меня поднимал, зарылся в мои волосы и притянул к себе так близко, что щекой коснулся моей щеки. Когда господин провел носом по моей шее, у меня задрожали колени, и я ясно услышал, как сам же всхлипнул. Я пытался стоять ровно, а не рухнуть на пол от стыда. От меня несло сексом. В маленьком помещении, да еще два раза. О боги, он знал. Милорд никогда не был глупцом. Одно – дать мне такую свободу, но совсем другое – наткнутся на нее. Да еще получилось, что во всех смыслах. О Эрос. Мое тело уже ощущало побои, которых точно не избежать, и я не питал никаких иллюзий, что они будут подобны тем, каких удостоился Толи – с приятными словами и внимательно намеченными ударами. Я застыл, все мое существо сковал ужас. Господин вновь вдохнул через нос, на сей раз медленно и глубоко, потом отпустил меня и отстранился. Меня била крупная дрожь, и я приготовился к первому удару. Но там, где я ожидал увидеть бешеный гнев, была легкая улыбка, пробившаяся сквозь усталость, которую я видел до того. Милорд слегка потянул меня за прядь волос и окинул взглядом с головы и до ног. – Ступай. Мне необходимо поговорить с королем, и я буду позже, чем обычно, поэтому бежать нет нужды, – в его голосе совсем не было гнева, ни чуточки, и он провел ладонью по моим волосам, потом отпустил меня. – Господин, – я чуть ли не пищал. – Я… – Иди, Сильвен. Полагаю, ты очень хочешь искупаться, – голос господина стал тверд, значит, пререканий он не допустит. Это был приказ, поэтому я подчинился. *** Он вернулся, когда я уже выбирался из ванны, но еще до конца не вымылся. Я услышал, как распахнулась дверь, а потом закрылся засов. И вовсе не поздно; по правде говоря, милорд пришел рано – еще и получаса не прошло с тех пор, как он отпустил меня в коридоре. Мое сердце застучало быстрей, и я схватил полотенце. Пока поспешно вытирался, услышал, как в гостиной звякнуло что-то стеклянное, и порадовался, что уже поставил греться воду для ванны господина. Когда он проходил мимо открытой двери в мою комнату, то я на мгновение замер, готовый упасть на колени, если он войдет. Но милорд лишь крикнул, чтобы я не спешил, поясняя, что хочет пока просто попить бренди в тишине. Затем я услышал знакомый перестук шагов – господин подошел к дивану в своей спальне и сел, чтобы снять сапоги. Я выбрал одну из самых скромных повязок – не хотел, чтобы милорд думал, что я легкомысленно отнесся к его открытию – и застегнул ее серебряной булавкой, которую он мне подарил. Это была не запланированная лесть – после дня зимнего солнцестояния я надеваю одну из трех каждый вечер. Быстро смазал кожу лосьоном с легким запахом, затем подвел глаза и наскоро расчесал волосы. Глубоко вздохнув, заставил себя относительно успокоиться и отправился заканчивать начатое, подготавливая ванну господина. Лорд Нигелль даже не взглянул на меня, продолжая смотреть в окно на теперь почти темное небо, на подающий снег, слой которого уже покрыл наружный подоконник. В руке он держал стакан с бренди; когда я проходил, милорд сделал большой глоток. Я ничего не сказал, потому что, казалось, он желал тишины. Но пока сыпал соль в воду, я забеспокоился по поводу его настроения, пытаясь понять, что означает его насупленные брови и как много здесь вины моего опрометчивого поступка, и сколько того, что стало причиной его хмурого выражения лица в дворцовом коридоре ранее. Я добавил две капли масла мускатного шалфея, чтобы господин расслабился, повесил свежее полотенце, затем пробормотал, что ванна готова, и тихо удалился в гостиную. Лишь несколько мгновений прошло, как я вошел туда – едва успел найти то место, на котором остановился в книге, которую мне дал милорд – когда он позвал меня. – Сильвен, зайди, пожалуйста, – господин редко звал меня. Угрозы в его голосе я не услышал, но и положительных интонаций не было. И у меня гулко застучало сердце в предчувствии плохого. Но я вскочил, быстро отложив книгу в сторону, и поспешил обратно в его спальню. Я вошел, и увиденное заставило меня замедлить шаг и остановиться чуть ли не на пороге. У меня расширились глаза, и я тяжело сглотнул, собираясь с духом. Ругая себя за слабость, заставил свое тело пройти вперед, остановился прямо перед милордом и с четко обозначенной покорностью сказал: – Господин. Он полусидел на кровати, облокотившись на изголовье. Лорд Нигелль снял рубашку, а рядом с ним лежал хлыст – плетенная черная рукоять с продолжением из сложенной широкими кольцами эластичной кожи. Будет больно, но существовали орудия и хуже, и если он использует лишь хлыст, утром я буду ходить, даже не хромая. На самом деле милость, что он выбрал именно это. Господин поднялся и сократил расстояние между нами. Жар от его груди обжег мою, ведь мы оба были обнажены по пояс. Низким и хриплым голосом он почти мне на ухо произнес: – Сильвен, ты дрожишь. Хотя я не намереваюсь бить тебя. Не делай таких простых выводов. Не намеревался? Наверное, нет, если я правильно подберу слова… это он хотел сказать? Решил ли он испытать меня сейчас? – Я дрожу, потому что оскорбил вас, господин, – и, несмотря на ваши заверения, хлыст не просто так лежит на вашей кровати. Но этого я не сказал. Он коротко рассмеялся. – Ах, да. Тогда ты только выпустил его из объятий? От страха у меня сдавило горло, и мой ответ прозвучал писком. – Да, господин. – И кто это был? Кто так воспламенил тебя? – Господин, я… – я подумал о том, как он будет представлять себе это, как в нем всколыхнется ревность, но мальчик не сделал ничего плохого. Я дрожал от страха, но не ответить господину не мог. – Это был один из рабов-садовников, господин. Юный мальчик по имени Граф. Но я умоляю вас, он верил, что я… – Я знаю его. Красив, если не считать щербатого зуба. Дерзкий, как для раба, но это только добавляет ему пикантности, правда? – мое ухо обдало жаркое и влажное дыхание милорда. – От тебя сильно пахло мускусом. Это было не быстрое соитие под забором. Расскажи мне. – Господин?.. – у меня мысли разбегались. Я не видел лица милорда – он обошел меня и теперь говорил мне в затылок, и, казалось, его слова пробираются под кожу. В его тоне не было ни гнева, ни ревности, лишь любопытство, будто генерал расспрашивал солдата, только что вернувшегося с поля боя. – Расскажи мне. – Он… Мы были в складской комнате, господин. Он… – Да? Он… – его голос доносился до меня будто из другой комнаты, из другого мира. Я чувствовал лишь колебания воздуха, а в голове гудело. – Он ласкал меня. Пальцами и… языком… – этого хотел господин? Теперь милорд положил руки мне на плечи и легко провел ладонями вниз. От его прикосновений жгло кожу, усиливая ощущение нереальности происходящего. – Продолжай. – Он отсосал мне, и я кончил. Потом… – я откашлялся, пытаясь обрести контроль над голосом и говорить бесстрастным тоном. – Потом он вновь возбудил и вошел в меня, лаская, пока я не кончил во второй раз, в то время как он… брал… меня. Господин весело рассмеялся. Весело! Я дернулся, снова охваченный ужасом, не зная, как расценивать его реакцию. Это было ново для меня. Его смех казался мне неуместным, и я не хотел, чтобы милорд смеялся, пока он будет бить меня. Он сказал: – Тогда, полагаю, на сегодняшний вечер он полностью удовлетворил тебя, – говоря это, он провел рукой по моему бедру, вскользь коснувшись паха. Да, мой член был вялый, но от страха, а не от чрезмерно продолжительных плотских утех. Сердце бешено колотилось, и я хотел убежать. Но не столько от господина, сколько от собственного ужаса, будто побег выбьет панику из меня. Знакомо подобное ощущение? Затем господин вернулся к кровати и взял хлыст, и я понял, что время пришло. По правде говоря, я испытал облегчение. Я так часто неподобающе вел себя: то своим беспечным словом, то умным замечанием, о боги, даже самим своим присутствием. А теперь сегодняшним происшествием. Его давнишние слова не имеют значения – по сравнению с летом обстоятельства изменились, и я хорошо это знал. Я был глуп и легкомысленно пренебрег надеждами, которые он возлагал на меня. Я лишь надеялся на то, что после столь долгого терпения и сдерживания презрения ко мне, оно все не выльется на меня сразу за один вечер. Конечно же, этот короткий хлыст не единственный у милорда. Не отрывая взгляда от пола, я тихо стоял, ожидая указаний, куда мне встать, если я должен стоять, или мне следует полностью обнажиться (ведь совершение такого тяжкого проступка заслуживает сурового обращения с самими чувствительными частями моего тела), хотел ли господин, чтобы я молчал или всхлипывал. Я не подготовил свой анус после ванны – не было времени. Если он возьмет меня, то будет жечь. Я понял, что уставился на рукоять хлыста, обвитую грубой плетеной кожей. Если он возьмет меня этим, то пойдет кровь. Я вздрогнул, представив самые страшные ужасы. Но не от руки этого мужчины. Не от этого господина. Он же не зайдет так далеко, правда? Господин молчал, а мое воображение разыгралось не на шутку, и когда я искоса взглянул на него – двигались лишь мои глаза – то увидел, что он играет с хлыстом, лениво похлопывая им по бедру. Но не угрожая, а будто задумавшись. Я закусил губу и почувствовал, как глаза начало жечь. Пусть он начнет. Стоять перед ним – уже было пыткой. Разозлится ли он, если я опущусь на колени? – Сильвен, – в голосе ни капли гнева. И нет холода. – Господин? – Ты помнишь? Как-то ты сказал «все, что захотите», – он замолчал, большим пальцем поглаживая рукоять хлыста, а я недоумевал, о чем он говорит. – В день зимнего солнцестояния, – пояснил милорд, – ты сказал, что все для меня сделаешь. О боги. – Да, господин. Я помню. Умоляю, назовите свое желание, и я его исполню. Эрос… Эрос, сжалься надо мной, если боль будет невыносима, прошу, помоги мне ее вынести. Меня мутило, когда я согласился. – Я хочу… – милорд глубоко вздохнул, а потом протянул мне хлыст, рукоятью вперед. – Я хочу, чтобы ты отхлестал меня. – Господин? – у меня отвисла челюсть. Признаю, я безнадежно наивен. Вспоминая позже, я понимал, что должен был заменить признаки и быть готовым. Но в моем обучении не было ничего, что подготовило бы мой разум для такой возможности. Такого просто быть не могло. Чтобы господин желал порки? Это больше, чем табу. Это… это… позор. Мое лицо горело от смущения, но не за себя, а за него. – Отхлещи меня, Сильвен. Для меня жало хлыста не ново, и сегодня я желаю этого. – Господин, – я был охвачен паникой и судорожно дышал, – господин, отхле… Я не могу. Причинить боль свободному человеку? О боги, да еще королевской крови, второму в армии. Таких мужчин не хлестали, хлестали лишь мальчишек из самого низшего сословия и рабов, не имевших права голоса. Я слышал о подобных извращениях, о них перешептывались дети в бараках семинарии, ведь это не просто перышком пощекотать, и мы смущенно смеялись, не веря, что такое можно желать. Как взрослый человек мог хотеть порки? Еще один фетиш северян? – Господин, я не могу… – с мольбой. – Ты сказал «все, что захотите», Сильвен, разве не так? Отхлестать лорда, живущего во дворце? Но это же господин. Он был добр ко мне, и его выдержка не ставилась под сомнение, и если он просил о… Нет! – Господин… – да, я действительно был так безнадежен. У меня не было иного ответа для него, кроме как с заиканием полузадушено повторять «господин», будто я молил его отменить приказ. – Я не могу… – теперь я уже плакал в открытую, а в какой-то момент упал на колени. Влажные щеки горели огнем от стыда, сейчас уже от моего провала, от моей невозможности сделать этого. – Пожалуйста, господин… я хочу… я не могу… – я говорил что-то несуразное. Я знал лишь то, что подвел его, ужасно подвел. Я отказался исполнить приказ господина. Но отхлестать его? – Твою мать, – он бросил хлыст на кровать. – Я так и знал. – Господин, пожалуйста. Простите меня, только… – Неважно. Это не твоя вина, – он говорил, а от него волнами исходило жгучее разочарование. – Иди читать. Я буду принимать ванну. – Господин, – умоляюще. У меня раскалывался мозг, настойчиво требуя выявить способ исправить причиненный мной вред. Я думал: «О боги, накажите меня, господин, прошу». Но нет. Он не желал меня наказывать, он наоборот хочет, чтобы я… – Господин, умоляю, я… – Я сказал, оставь меня! Иди! – гнев в его голосе был точно такой же, какой я слышал в тот первый вечер, и все мольбы застряли у меня в горле. Поспешно поднявшись на ноги, я вылетел из его спальни в смятении и слезах, ненавидя себя за слабость.