Фиалка и кот

Я слышал, как он погрузился в воду, и постарался унять слезы, испытывая злость, что утратил контроль над собой, ведь помнил же уроки в семинарии. Нам говорили, что будут такие случаи, к которым у нас нет подготовки, и мы должны с ясным разумом обговаривать их сами с собой. Срыв, страх, шок или стыд – ни в одном из этих чувств не было пользы. Нужно переступать через себя – ставить себя на место господина и смотреть на ситуацию разумно. Поэтому я целенаправленно подошел к умывальнику и брызнул холодной водой в лицо, смывая соль слез и отрицательные эмоции. Подкрасил глаза, усилием заставляя руку вести четкие прямые линии, используя привычные движения, чтобы успокоить осиный рой в голове, притворяющийся моими мыслями. «Незрелые мальчики-рабы…» Меня закружило в водовороте воспоминаний, обломки мгновений в течение лета и осени. Толи. Он гениально повел себя с мальчиком. «Когда появляются слезы, позволяй ему обожать тебя. Он этого хочет». Или показал глубокое личное понимание. «Прут кусает сильно и метко и может заставить плакать самых мужественных. Я тому свидетель». След от удара на плече в тот вечер, когда он сделал мне минет. «Просто допустил ошибку в тренировочном бою». Где был мой разум? А потом пришла более давняя память. Хорошо знакомый голос, только более юный… «Вбери его, Ис… полностью». Нет! Я содрогнулся и растеряно посмотрел на свое отражение в зеркале. Но ничего не увидел. Только не это. Эрос, прошу. Эти воспоминания не должны были вернуться. Я должен был навсегда похоронить их в своей памяти. «Пожалуйста, Силь…» Я был всего лишь ребенком в том возрасте, когда познают желания собственного тела, удивленные ночными снами и утренней эрекцией. Но я открывал для себя удовольствия наряду с другими мальчиками, занимаясь с ними сексом. «Вот это мой сучонок». Размытые картинки, обрывки воспоминаний, теперь уже новые для меня, ведь тогда их, казалось, навечно выкорчевали из моего разума. Нам позволялись эти игры, пока наш проход оставался нетронутым, растянутый не больше, чем на толщину одного пальца. Господин с достатком должен был пролить в девственный зад первое семя, помечая территорию, и мальчик быстро понимал, что нужно защищать собственную ценность, иначе знак его испорченности навсегда выжгут на коже. Кажется, его звали Дими, всего лишь на два года старше меня… и не его насильник получил клеймо. «Глубже, да… славный мальчик, Ис, открой… глотай…» Все остальное – языки, рты, пальцы и бедра – позволялось и даже поощрялось. Темные прямые волосы, смуглые пальцы вцепились в мои бедра, а я врываюсь в его рот. Ис! Независимый и дерзкий, я рано освоил доминирующую роль в темных спальнях, используя знания, полученные на уроках, только иначе. Другие мальчики позволяли мне это, не имея в себе подобного порока. Когда наставники обнаружили мою одержимость – и ее силу – то выбили ее из меня. Выбили даже воспоминания о ней. Я покинул семинарию одним из лучших учеников, но я не всегда им был. Меня стали воспитывать более сурово. Наставники не раз пороли меня. Я заглатывал члены мальчиков, которых принуждал ранее. Мне вставили кольцо в рот, чтобы он был открыт для них, один за другим, пока меня не вырвало. Я ползал у ног тех, кто был младше, целовал их ступни, пока они, посмеиваясь, мочились на меня. Наука повиноваться давалась мне нелегко, но я научился подчиняться всей своей сущностью. И теперь господин думал, что я могу добровольно причинить ему боль и унизить. Отставив в сторону кисточку для подводки, я стал равномерно дышать, вдох-выдох, вновь успокаиваясь. Я был эроменосом, обученным в одном из самых прославленных храмов Эроса. Не мне судить о желаниях господина – мне их исполнять. То, что они не умещаются в мое узкое понимание правильного, – моя несостоятельность. Мне ее исправлять, а не милорду с ней мириться. Нехорошо, что мое тело повзрослело, а сам я остался уязвим, как невинный мальчик. Поправил повязку, убедившись, что она ниспадает ровными складками, и глубоко вздохнул. Потом, в открытую не подчиняясь приказу милорда, вошел в его ванную комнату. – Господин. Он только что вынырнул из воды и теперь тер пальцами глаза, смахивая влагу и удивленно глядя на меня. – Я… – несмотря на свою решимость, я понял, что слова куда-то разбегаются, и начал речь с извинений – главная уловка раба. – Я молю вас простить мое поведение. Могу оправдать себя лишь тем, что испугался, – у меня подергивались пальцы, и я усилием воли унял дрожь. – Но… я не отказываюсь от сказанного в вечер зимнего солнцестояния, и если хлыст доставит вам удовольствие, то для меня будет честью держать его рукоять в своих руках. Я лишь прошу… – замолчал, обдумывая, как продолжить, а милорд смотрел на меня, нахмурившись. – Я не обучен этому мастерству и знаю, что буду робок и неуклюж. Умоляю вас о терпении и прошу научить, как быть вам в радость. Пока я говорил, он сощурил глаза, и теперь пристально смотрел на меня, но молчал. Возможно, мои слова были грубыми и оскорбляли его. Я не знал этикета в подобном. Он продолжал молчать, и я зарделся – щеки, шею и уши обожгло краской смущения. Поклонившись, я сказал: – Господин, умоляю о снисхождении. Простите, что побеспокоил, – и попятился к двери, заставляя себя идти спокойно и размеренно. Лишь стена скрыла меня от его глаз, как я повернулся и в тихой панике унесся обратно в свою комнату. *** Исправляя недавнюю небрежность, я начал неспешно расчесываться, считая количество взмахов расческой. Мне уже требовалось подрезать волосы – кончики были неровными и секлись. Господин закончил ванну – я неясно слышал, как он ходит по спальне. Открыл шкаф. Тишина. Закрыл шкаф. Опять приглушенное хождение. Я заставил себя отрешиться от этих звуков – когда захочет, милорд сам все мне скажет. …сто. Я положил расческу на колени и начал выбирать из щетины волоски. – Сильвен. Я резко поднял голову и понял, что милорд стоит в дверном проеме. Меня настолько поглотили собственные размышления, что я не услышал, как он подошел. – Мы отправляемся в город. Сейчас. Оденься тепло, сапоги и мантия. Небо развиднелось, но все равно в такую погоду никто в здравом уме на улицу не выйдет. Буду ждать в гостиной. – Да, господин. Он ушел до того, как я успел ему ответить. Было явно видно, что ему не терпелось уйти отсюда, и я поспешил выполнить приказ. Мне не пришлось долго выбирать, что надеть – у меня было мало платья для холодов. Фланелевые брюки на бедра, носки и сапоги, фланелевая туника обняла мою грудь, и шерстяная накидка на завязках поверх. Все в цветовом сочетании зеленого и коричневого, выбранного Кармином за две недели до его смерти. Ему очень нравились зеленые цвета на мне. Накинул накидку на плечи и быстро вышел в гостиную. Оглядев меня с ног до головы, господин приказал принести медную булавку и потом заколол ее у моего горла, не переставая все время задумчиво хмуриться. На шею мне он повязал один из своих шарфов, а в руки сунул рукавицы, затем натянул вязаную шапку чуть ли не на самые глаза и сказал, что я готов. До этого мне не приходилось так близко сталкиваться со льдом. Там, где я вырос, подобная погода наступала, наверное, раз в год, и только сумасшедший мог решиться выйти на воздух. Мой предыдущий господин держал меня взаперти все четыре года, что я был у него, и я ни разу не сопровождал его в город. Таким образом, если сапоги были для меня в новинку, что уже говорить о скользком льде, и милорд крепко держал меня под руку, когда мы слезли с повозки и отправились по узкой боковой улочке. Вокруг никого не было, и ночь оказалась ясная – почти все тучи разогнал ледяной западный ветер. Растущий месяц отражал свет от покрытых льдом поверхностей, и все мерцало, заставляя меня любоваться, несмотря на напряжение во всем теле. Дверь, к которой милорд подвел меня, не отличалось от своих товарок дальше по улице, деревянная и массивная, без номера, сглаженная годами использования, с железным кольцом, прибитым в середине. Господин постучал – три резких удара – и мы принялись молча ждать. До сих пор он ни словом не обмолвился о том, куда мы направляемся, каковы его намерения или отношение к сказанному мной ранее. Сама поездка прошла в тягостном молчании: милорд сосредоточился на дороге, внимательно наблюдая за бегом кобылы, тянущей нашу повозку. Когда дверь открылась, на пороге появился человек, ростом еще выше меня. Я бы дал ему лет пятьдесят, но он был все еще широк в плечах, со стройными бедрами и горделивой прямой осанкой. Почти белые волосы – чуть ли не то талии длиной – заплетены в аккуратную косу на спине. В его лице я увидел ястреба: резко очерченные губы, пронизывающие глаза и крючковатый нос. Был ли он привлекателен? На удивление, да. – Лорд Нигелль. Какая неожиданность в такую паршивую ночь. Голос мужчины ошеломил меня. Для такого высокого и крупного человека голос у него был звонкий – чуть ли не женоподобный – его слова лились, словно песня. Коротко кивнув, он жестом пригласил нас войти и слегка улыбнулся. – И ты привел гостя. Не юный ли Сильвен это? – Фионн, – пропустив меня вперед, господин вошел следом. Он ответил таким же кивком, что поразило меня, потому что было явно видно: Фионн не знатных кровей. – Да, это Сильвен, – говоря это, он снял с меня шапку. – Здесь тепло. – В моей гостиной никогда не холодно, – на лице Фионна расцвела хищная улыбка. – У тебя на вечер назначено что-то? Ты мне сегодня необходим. – Нет, тебе повезло. Холод держит всех по домам, – глянув в мою сторону, он добавил: – Хотя, по правде говоря, даже если бы у меня и были назначены другие встречи, я бы их перенес. Очень интересно, что ты привел своего мальчика. Он потянулся ко мне, и я вздрогнул – реакция инстинктивная, потому что вежливый человек спрашивает, прежде чем трогать чужую собственность, а этот мужчина не спросил. Казалось, господин не возражал, поэтому я позволил Фионну провести большим пальцем по моей нижней губе. То, что мужчине приходилось опускать взгляд, чтобы рассмотреть меня, было чрезвычайно необычно, и это заставляло трепетать, вызывая во мне нервную дрожь и возбуждение. Взяв меня за подбородок, он запрокинул мою голову, чтобы посмотреть в глаза. Потом отработанным движением развязал завязку на моих брюках и скользнул пальцами внутрь. В шоке я застыл, услышав, как господин резко втянул в себя воздух. Реакция милорда вторила моей, и должен сказать, что я был рад ее услышать – она стала единственным свидетельством защиты, которую я когда-либо видел от него. Фионн не отступил, удерживая мой взгляд, а пальцами продолжал пытливо спускаться ниже и почти достиг паха. Но, зная теперь мнение моего господина, я отпрянул, сделав шаг назад, и сердито посмотрел на него. – Нет, Сильвен. Пожалуйста, позволь ему. Удивленный, я взглянул на господина, но тот смотрел на Фионна с полным согласием на лице. Поэтому я расслабился, послушный приказу милорда, но встревоженный, что он разрешил этому человеку подобное неуважение. Ухмыльнувшись, Фионн наклонился ко мне и провел языком по ушной раковине, одновременно лаская мой член, и теперь уже поднявшуюся плоть прижал к моему животу. Слегка сжав головку, Фионн засмеялся и отступил, а у меня было явное ощущение, что его больше интересовала моя реакция на его дерзость, чем то, что у меня в брюках. По моему мнению, его следующие слова подтвердили это. – Нигелль, он очарователен. В нем есть огонь, который сулит многое. Ты сказал ему?.. – Кое-что. Сегодня он узнает больше. – В этом я уверен, – теперь он улыбнулся мне, и у меня по спине побежали мурашки. – Пойдем, Сильвен. Присоединяйся к нам, и я раскрою тебе тайну. Смотри внимательно, и, возможно, скоро я намного реже буду видеть твоего господина. Что, признаю, будет большой жалостью, – говоря это, он повернулся и направился влево по короткому коридору, последние слова раздавались из-за его спины. Милорд жестом указал следовать за Фионном, что я и сделал, а господин шел позади меня. Мы миновали тяжелую дверь, которую закрыл за нами милорд, спустились вниз по тускло освещенной лестнице в подвал без окон, где было темно, не считая свечения от небольшой плиты в углу. Попросив нас снять верхнюю одежду, Фионн обошел помещение, зажигая свечи, и сейчас я заметил, что он хромает. Наверное, он постоянно хромал, потому что господин ничего у него по этому поводу не спросил. Только я успел снять шарф и накидку, как застыл, ошеломленный тем, что обретало очертания в сиянии свечей. Комната леди Аилы бледнела по сравнению с этим, а орудия лорда Риедича были грубыми и заурядными, учитывая, что любимым был его сапог. Единственное, что могло сравниться, – зал наказаний в семинарии, в течение года каждый день в полдень, на следующий год по утрам, а потом от случая к случаю по несколько раз, подготавливая меня к внешнему миру. Подвал Фионна был посвящен удовольствию порки хлыстами, лопатками, тростями и прутами, весящими на стенах, как предметы декоративного искусства. На разных расстояниях в стены и пол были вмонтированы наручники, также на цепях они свисали с потолка. Веревки для связывания, сдерживающие ремешки и завязки, корзина с разноцветными платками, от шелковых до грубого полотна, поднос с… я присмотрелся лучше – да, с искусственными фаллосами. – Сильвен! – на землю меня вернул голос господина, резкий и нетерпеливый. Он звал меня? Я повернулся, чтобы посмотреть на него. Он отдал мне свою верхнюю одежду и махнул рукой влево от меня. – Сядь вон там и смотри. Устройся удобно, но не двигайся, если только я или Фионн не разрешим. Если Фионн что-то прикажет тебе, выполняй. Слушай внимательно – ему я доверил бы собственную жизнь. Я посмотрел в указанном направлении. Вдоль стены стояла низкая лавка, и я направился к ней. У меня подкашивались ноги – я полностью осознал, почему меня привели сюда и чему сейчас стану свидетелем. Я не хотел этого видеть. Скоро милорд, так же как Толи, будет ползти на коленях, чтобы поцеловать ноги Фионна. Представив себе это, я пришел в ужас и постарался прогнать это видение убежденностью, что, конечно, быть такого не может. Я сел, притянув колени к груди и накрыв их накидкой – несмотря на тепло в помещении, меня бил озноб. Господин скинул рубашку и встал в центре комнаты, где сейчас его рассматривал Фионн. – И чего ты хочешь, Нигелль? По состоянию твоей одежды я могу сделать вывод, что сегодня твоей спины будет достаточно? Милорд стоял ровно с расправленными плечами, и для меня он выглядел воином, как никогда раньше. Но нерешительным голосом он сказал: – Да… это… – Да что? – Фионн подцепил пальцами подбородок господина и запрокинул его голову. Милорд покраснел, от прихлынувшей крови кожа груди и шеи потемнела. Он бросил взгляд в мою сторону, потом зажмурился и пробормотал: – Да, господин. Я изо всех сил вцепился зубами в накидку, не имея другой возможности приглушить вскрик. На лице Фионна расцвела ехидная улыбка, пока он обходил милорда по кругу, затем он глянул на меня и сказал: – Слышал, Сильвен? Тебя это шокирует? Так меня называет твой господин. И кем это делает тебя по отношению ко мне? – он рассмеялся. – Но мы равны, ты и я, и мы ближе друг к другу, чем каждый из нас к нему. Подумай об этом, пока будешь наблюдать за нами, – вновь обратив внимание на милорда, Фионн сказал: – И что я должен использовать сегодня, раб? Что ты предпочитаешь? – Нет, господин. Оставляю на ваш выбор, – он не смотрел ни на меня, ни на Фионна, уставившись в стену невидящим взглядом. – Правда? Хорошо. Я подумаю. Ты же согласишься, что нам надо показать тебя во всей красе, чтобы Сильвен посмотрел? Думаю, верхние наручники подойдут. Возражения есть? – Нет, господин, никаких, – я еще никогда не слышал такого голоса у господина, глубокий, тихий и послушный. Раболепный. И минуты не прошло, как Фионн сковал господина. Он надел на его запястья наручники, но перед этим намотал на руки милорда что-то похожее на овечью пряжу. Цепь между наручниками соединил с подвижным креплением на потолке и теперь мог легко поворачивать корпус господина в любую сторону. Шарнир соединялся с блоком, а тот цепью – с крюком в стене, и Фионн натянул цепь, чтобы поднять руки милорда, потом закрепил цепь на стене. После этого он оставил господина, повернув к нам спиной, и сел рядом со мной. Подтянув к себе колено переплетенными пальцами, Фионн немного наклонился ко мне и, растягивая слова, сказал: – Я склоняюсь к ремню. Что скажешь? Уставившись на него, я напряженно покачал головой. Выказывая не предпочтение чего-то другого, а ужас от того, что наблюдаю. Думаю, он понял, что я имел в виду, потому что ответил: – Полагаю, это его любимый инструмент, поэтому хочу показать его действие, хотя бывают времена – когда ему особо плохо – когда прут ломает его намного лучше. Запомни это, но не бойся экспериментировать, – он выпрямился и усмехнулся. – Но, смею заметить, у тебя имеется лучшее представление о подобном, чем у меня. Беспечно махнув рукой в сторону господина, Фионн произнес, будто говорил о ребенке: – Он вполне послушный мальчик, если держать в строгости. Тростью от него многого не добьешься, как и с помощью лопатки. Конечно, он любит хлыст, поэтому, может… – он потер подбородок, делая вид, будто глубоко задумался. – Нет, я склоняюсь к ремню. Тебе удастся посмотреть на него во всей красе, – не обращая внимания на мой ошарашенный вид, Фионн посмотрел в сторону господина, стоящего в ожидании. Вновь наклонившись ко мне, заговорщицким тоном он прошептал: – Кроме того, ты должен согласиться, что у него очень красивая спина, и следы от ремня будут великолепно на ней смотреться, – он поднялся и, будто провел со мной занимательную беседу, громко сказал: – Значит, ремень. Спасибо, Сильвен. И потом он начал. Здесь не было ни капли той красоты, которую я наблюдал в наказании Толи, ни ласки, ни нежных слов, ни поддразнивающих прикосновений, хотя, подозреваю, это была больше дань обстоятельствам, а не проявление неумелости Фионна. Господин был не сдержанным рабом, а человеком, который знал, чего хотел. Я видел, что в действиях Фионна не было любви, во всяком случае, не ее романтической стороны. Между ними было деловое соглашение, хотя и такое, где два человека почти безгранично доверяют друг другу. Фионн начал медленно. Удар по правой лопатке, от которого господин резко вскинул голову. Задумчивая пауза, будто он – художник, орудующий кистью, и потом еще один удар уже по левой лопатке. И еще. И еще. Темп нарастал, хотя сила ударов оставалась разной. Сначала сильно, потом слабо, затем жгучая полоса по ребрам, вызвавшая первый из вскриков милорда. Я вздрогнул от этого звука, но понял, что не в силах отвести взгляда. Отпечатки ремня были действительно красивы, а еще меня привлекало то, как бугрились и подергивались мышцы господина. В одно и то же время я испытывал ужас и был очарован тем, что видел. Способ нанесения ударов Фионна – или чаще их отсутствие – был особо действенен в желании сломать защиту господина. Фионн, наверное, затратил столько же усилий на обзор позы, в которой находился милорд, сколько он вкладывал в удары. Сначала он вырабатывал ритм взмахов ремнем – вверх, вниз, легкий, жалящий – и только господин расслаблялся, привыкнув к этой системе, Фионн резко ее менял, вырывая у свой жертвы потрясенный вскрик. Когда я уже почти всхлипывал, Фионн остановился и снял рубашку – с него уже лился пот – и положил ее на стул рядом с рубашкой господина. У него была широкая и гладкая грудь, не считая редких волосков. Розовые тугие соски, и широкий шрам, бегущий от левой подмышки к талии, только подчеркивал великолепие его тела. Темная сверкающая от пота кожа господина и бледная кожа Фионна, его горделивая стать, взгляд, которым свысока он окидывал плод своих трудов; картина, которую они составляли вместе, произвела на меня впечатление изящного предмета эротического искусства, и написанная маслом она была достойна пойти с молотка в семинарии. Взяв господина за плечо, Фионн развернул его лицом ко мне. К тому моменту ноги милорда уже подкашивались, и почти весь его вес держался на скованных наручниками руках. Влажные волосы черными плотными завитками липли к лицу, тонкой струйной по груди тек пот и капал с соска. Часто дыша и почти сомкнув глаза, он облизал сухие губы. – Сильвен, – прервал мое созерцание Фионн. Он подозвал меня к себе кивком головы. – Подойди. Я положил накидку сверху на накидку господина и потом, поняв, что тоже вспотел, быстро скинул тунику, и она присоединилась к нашим шерстяным одеждам. Надеясь, что я не разозлил Фионна, и еще больше надеясь, что он не вложит ремень в мою руку, я поспешил к нему. – Да, сэр. – Ты видишь? Ему нравится, – говоря это, он схватил господина за пояс брюк и потянул его к нам так, что милорд выгнулся, выпячивая пах. – Он возбужден сильнее, чем обычно, – Фионн позабавлено улыбнулся. – Уверен, это можно объяснить твоим присутствием. И действительно, не только были хорошо видны очертания полностью вставшего члена, косо натянувшего ткань брюк, но еще имелось влажное пятно, отмечая головку его плоти. Я молча кивнул, подтверждая, что вижу. – Раздень его. – Гос… сэр? Фионн рассмеялся. – Нет, я не господин тебе, а скорее наставник. Так подойдет? – он нахмурился, и вновь его голос приобрел повелительные нотки. – Теперь раздень его. Поколебавшись ровно столько, чтобы вспомнить последний приказ господина, я подчинился. Несколько мгновений повозившись со шнуровкой, я стянул брюки милорда с его потных бедер, высвобождая член, и теперь он бесстыдно смотрел вверх. Влажная ткань упрямо липла к коже, и я чуть ли не отдирал ее. Господин тихо всхлипнул, и когда я посмел взглянуть на него, он в ответ посмотрел на меня с непонятной эмоцией в глазах. – Если хочешь, можешь его попробовать. Я был рад подчиниться, потому что он был переполнен желанием, потому что это означало, что я опущусь перед ним на колени, потому что я хотел услышать его стон. И он застонал, посылая бедра вперед, когда я вобрал его напряженную плоть и начал сосать. Осеннее равноденствие!.. Я стоял на коленях у его кровати и заглатывал его, и вот тогда он так же посмотрел на меня. – Достаточно. Я покорно отстранился, а Фионн взял господина за ухо, притягивая к себе. – Хорошо было, раб? Тебе понравилось? Да? Позже ты должным образом поблагодаришь его, не так ли? Мои щеки обожгло румянцем стыда, когда милорд согласно всхлипнул с тихим «да, господин», сорвавшимся с сухих губ. – Подбери его брюки. Повесь их у печки, а потом стань… – Фионн указал на точку в трех шагах перед милордом, – здесь. Я послушался. Фионн отпил из фляги с водой и дал господину, чтобы тот смочил губы, а затем возобновил наказание. Удар за ударом, крест-накрест, ремень летал и пел, рассекая воздух, жаля кожу звонкими хлопками, которые, казалось, отдавали эхом от молчаливых стен. Я стоял, где мне указали, но крепко сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Меня трясло от желания упасть на пол и закричать за него. Господин! Милорд с силой стиснул зубы, желваки ходили от напряжения, теперь пот градом лился с его лба, с подмышек по бокам, с груди к паху – увлажняя черные завитки – и вниз по бедрам. Время от времени он вскрикивал от резкой вспышки боли, но потом мышцы его пресса вновь напрягались, готовясь к следующему удару. Сила его возбуждения уменьшилась, но не ушла полностью, и с каждым прикосновением ремня его член подрагивал. Фионн вновь замедлил темп, потом опустил ремень и легко провел ногтем по спине господина, по следам от ударов, от чего тот задрожал и дернулся. Милорд разомкнул губы, и я затаил дыхание, приготовившись слушать. «Пожалуйста», – сказал он. Лишь «пожалуйста», хрипло дыша. Сейчас ноги у него окончательно подкосились, и он висел на цепях, и я ощутил благодарность за толстую пряжу на его запястьях. – Твой мальчик любуется тобой, раб. Видишь? Я думаю, ты ему нравишься такой, потный и шатающийся от боли. Умоляющий меня. Ты видишь? Глубокие черные глаза господина на мгновение метнулись к моему лицу. Возможно, получив больше, чем рассчитывал, он выглядел пристыженным, что я вижу его в таком состоянии, и у меня сердце дрогнуло. Я хотел, чтобы Фионн не приказывал мне смотреть. Я хотел, чтобы милорд не приказывал мне подчиняться. – Ты находишь его привлекательным, Сильвен? Сейчас смотри внимательно, – и Фионн медленно повернул цепь так, что тело господина описало полный круг, ноги волочились по полу, пока он вновь не повернулся ко мне лицом. Выставленный напоказ. Иногда наставники делали такое с нами, напоминая, что мы – всего лишь товар. – Что думаешь, Сильвен? – Я… – от нерешительности у меня дрожал голос, но я переборол себя – милорд должен ясно слышать меня. Мне никогда не позволялось сказать это, а я так отчаянно желал этого уже очень давно. – С тех пор как я увидел его впервые… я… – я закусил губу и глубоко вздохнул. – Избитый или с гордо поднятой головой, он самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо встречал. И сейчас ничуть не меньше, чем всегда. Господин никак явно не дал понять, что услышал, но я был хорошо обучен, чтобы заметить немые признаки: участившееся дыхание и взгляд украдкой сквозь завесу ресниц. Фионн улыбнулся и провел ладонью по его спине. – Действительно привлекательный. Он бы немало стоил, будь он эроментом, согласен? И потом без предупреждения Фионн с силой опустил ремень на его спину. Он вложил в удар весь свой вес, скорость и еще жестокость, явно написанную на его лице, когда он продолжал работать ремнем. Захваченный врасплох господин закричал, и я потрясенно отступил на шаг назад. Теперь Фионн сыпал удары проливным дождем, быстрые и яростные, и, давши слабину один раз, милорд открыто кричал, извиваясь и выгибаясь, хорошо различимые мольбы слетали с его уст, пока он, наконец, не сдался: – Господин, пожалуйста! Фионн остановился. Тяжело дыша и упершись руками в колени, он пробормотал: – Наконец-то. О боги, ты сегодня упрям как никогда. Но не думаю, что господин слышал. Он висел, хватая ртом воздух, из глаз все еще лились слезы, а он повторял снова и снова: – Пожалуйста, пожалуйста… – Сильвен. Я тоже плакал. Слезы гнева и ужаса текли по моим щекам, и когда Фионн позвал меня, то я посмотрел на него взглядом, полным злобы. – Сильвен, – теперь он шипел мне на ухо. Он спокойно стоял рядом, склонившись к моему уху, будто шептал что-то тайное, впившись пальцами в мое предплечье, что выдавало его настоящие намерения. – Поцелуй его. Я распахнул рот и закрыл его. – Но… Я слышал учащенное дыхание Фионна. Захват на моей руке стал еще сильнее. – Сэр, я не могу… он никогда… – Идиот. Ты разве ничему не научился? Твой господин жаждет поцелуя, но я его им не одарю. Поцелуй его, и если ты поцелуешь, как раб, то я изобью тебя. Его слова затронули меня. Но не обещание побоев, а остальное. Тогда я увидел своего господина, он был мной. Я увидел его глазами и тотчас понял. Наверное, Фионн ощутил во мне перемену, потому что, разжав пальцы, он отступил и загадочно улыбнулся. Не скажу, что не ощущал тревоги, потому что отношение, которое мне требовалось вызвать в себе, было для меня ново или, по крайней мере, хорошо забыто. «Ис, возьми его». Я воззвал к той высокомерной уверенности и почувствовал, как она клокочет во мне. «Пожалуйста, Силь…» Если эроменос не может сыграть отведенную ему роль, тогда какая от него польза? Я тяжело сглотнул, выстраивая побег от прочно укоренившихся страхов. Расправив плечи, подошел к господину. Он все так же висел на цепях, и я взглянул на него сверху вниз, рассматривая влажные темные завитки, прилипшие к голове. Я стоял так близко, что его лоб почти упирался мне в грудь. Легко провел пальцами по его боку, от выпирающей тазовой косточки к ключице, и почувствовал, как милорд вздрогнул, когда я задел горящие огнем рубцы на коже. Обхватив ладонями его лицо и запустив пальцы в волосы возле ушей, запрокинул его голову. Его веки дрогнули, и господин широко распахнул глаза, когда понял, кто его держит. От его реакции меня окатило жгучим огнем, который сконцентрировался в паху, заставляя член подняться в приветствии. «Как бы я хотел тебя трахнуть, Ис». Быстро, пока храбрость не изменила мне, я потянул лицо господина к себе, немного наклонил и поцеловал. Не робкое прикосновение губами, а основательный и крепкий поцелуй, потом я вломился, минуя губы и пробуя его на вкус. Он двинулся мне навстречу, полностью открываясь и не колеблясь ни мгновения. Его рот вязкий и горячий от боли и желания. Все его тело стремилось ко мне, будто он жаждал моего прикосновения. Когда я провел языком по его зубам, милорд глухо застонал, его горло задрожало, и стон превратился во всхлип, когда я прикусил его нижнюю губу и отстранился. Его глаза вновь закрылись, и у меня заколотилось сердце, но теперь больше от вожделения, чем от страха, потому что на мгновение он был не господин мне, а просто мужчина, настолько желанный и желающий, что я такого еще никогда не видел раньше. В тот миг я больше всего хотел развернуть его и пронзить собственным членом. Пока я стоял, бессмысленно глядя в стену и сбивчиво дыша, Фионн расстегнул наручники, и милорд рухнул на колени, упершись головой в пол, спина исполосована бурым и красным. В тишине было слышно его прерывающееся дыхание. – Закутай его хорошо, иначе он замерзнет. Я сейчас вернусь с чаем. Когда я увидел его, вся та решимость, что переполняла меня до того, испарилась. Вновь мой господин, он съежился у моих ног, мокрый от пота, дрожащий от холода и изнеможения. У меня внутри все перевернулось от ужаса. На лавке у двери лежали стопкой сложенные фланелевые одеяла, я взял одно и, опустившись на колени возле него, накинул на плечи, укутывая. Он оперся об меня, позволяя мне обнимать его одной рукой, прижимая к себе, а другой краем одеяла вытирать ему волосы. – Господин… – пробормотал я, не зная, что еще сказать, и лишь испытывая желание согреть его и облегчить боль. Бесконечно шептать ласковые слова, тихо и нежно говорить ему в затылок. Кажется, через мгновение он пришел в себя, и его тело напряглось в моих объятиях. Господин немного отпрянул и хриплым обессиленным голосом сказал: – Я хотел бы одеться. Встревоженный переменой в нем, я вскочил, чтобы принести брюки – теперь сухие и теплые – а потом сходил за остальной одеждой. Он не воспользовался моей помощью, хлопнув по руке, когда я потянулся застегнуть его рубашку. Когда господин натягивал сапоги – поверх носков, которые мне тоже следовало бы повесить у печки сушиться – вернулся Фионн с подносом. Он принес чашку господину, а мне сказал наливать себе самому по вкусу. Я налил в чашку жидкости и пил маленькими глотками, не добавив ни сливок, ни сахара, и думая лишь о том, чтобы не оскорбить Фионна, отказав ему, потому что чая я совершенно не хотел. Мрачное выражение не сходило с лица милорда, который явно намеревался уже уйти. Наконец, он допил чай, надел накидку и, наматывая на шею шарф, сказал: – Благодарю, Фионн. Увидимся в следующий раз. Сильвен, пойдем. Становится поздно. Только он это произнес, как я уже был у скамьи с моей одеждой, набрасывая на плечи накидку и хватая шарф и шапку, досадуя на себя, что его задерживаю. К моменту, когда я повернулся, господин уже поднимался по ступенькам. Я кинулся вслед за ним, но меня схватил Фионн, останавливая. Я посмотрел в сторону лестницы, желая последовать за ним, а потом перевел взгляд на Фионна, и, знаю, в моих глазах застыла мольба. Он притянул меня к себе, с такой силой вцепившись пальцами в мою руку, что, я был уверен: завтра утром увижу следы. Былого веселья на его лице не было, он одарил меня тяжелым взглядом и низким хриплым голосом, почти шипя, быстро сказал: – Трахни его. Возьми его с грубой силой, пометь его, как свою собственность. Привыкай к этому, мальчик, если хочешь сделать его счастливым.