ВИГУКИ
6 сентября 2017 г., 08:57
Jungkook - 2U cover
Он был слишком взрослым, когда был совсем еще ребенком, и стал слишком ребенком, когда повзрослел. Тэхён помнит его маленьким и мелким, немного сутулым, немного нерешительным, а оттого с нахрапу борзым, чтобы, типа, сразу иголками наружу и не подходи. И, видимо, ему очень долго внушали дома, что, отправляясь на попечение Бигхита, он берет на себя полную ответственность за свою жизнь. И просили отнестись к этому очень серьезно.
И с тех пор так он и жил, перетаскивая это пожелание из возраста в возраст, через пубертат и войну гормонов, через внутренние бунты и подростковый максимализм: серьезность и ответственность. Серьезный и ответственный Гукки. Оправдавший возложенные на него надежды. Никого никогда не подводивший.
И поэтому, когда жизнь сталкивает его с непонятным и живущим, как бог на душу положит, Тэ, он влюбляется в него сразу, без оглядки, как в нечто неизведанное и завораживающее своей непохожестью на него самого. И пусть не сразу его влюбленность выливается во что-то, по-настоящему окрашенное влечением, но от этого она не становится менее значимой или важной в его жизни. Потому что и к этому трепетному чувству он относится, как и ко всему в своей жизни: ответственно и серьезно.
Тэ смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, наблюдает за его перемещениями по комнате: этот жуткий ворчун и любитель наведения порядков ходит и кряхтит, как старый дед, по поводу неприкаянных носков или картинно повесившегося на двери полотенца. И ему вспоминается, как много лет назад он появился в общаге с вот этим своим чемоданом пожитков, перепуганный, с глазами на мокром месте. И первое время все свои вещи постоянно складывал в тот самый чемодан: вытащит, попользуется, и складывает снова. То ли для того, чтобы они не доставляли никому неудобств, никому не мешали, никого не дискомфортили. То ли для того, чтобы всегда иметь возможность в любую секунду схватить чемодан и дать стрекача.
Еще Тэхёну вспоминается, как он деловито и хозяйственно занимался стиркой собственных вещей, как без напоминания сам отправлялся после изнуряющих тренировок делать школьное задание, в то время как Тэхёна вылавливали по всей общаге хёны и волокли, упирающегося, сильно напоминавшего подвыпившую мартышку, к преподавателю по математике, поскольку сам Тэ, видите ли, серьезно подумал, тщательно взвесил и окончательно решил, что математика ему в жизни не пригодится. Никогда. Так что идти туда он больше не собирался.
Хёны так не считали. И Гук так не считал. Поэтому помогал тащить извивающегося и громко матерящегося Тэхёна по коридору, за что потом Тэхён на него дулся и обзывал распоследним предателем. Долго дулся. Минут пятнадцать. Пока Чонгук в магазин за чупа-чупсом не сгонял. После этого душевная рана подзатянулась.
— Хён, у тебя чехол от очков под кроватью лежит, весь пылью покрылся, — ворчит, наклоняется, исчезает под кроватью уже взрослый, сегодняшний Чонгук, и Тэ чувствует толчки от его локтей, бьющие в дно кроватного матраса, и пробуждается от уютных воспоминаний. Выныривает, вручает Тэхёну, стерев с него пыль предварительно: — На, не теряй больше.
— Хён, почему этот гимнастический обруч весь обмотан какими-то лохмотьями? — изумляется Гук, разглядывая у окна непонятную конструкцию.
— Это ловец снов! — гордо заявляет Тэ и отгоняет полупустой бутылкой из-под минералки Чонгука от своего изобретения. — Не трогай, я его еще не доделал!
— Он уже у тебя здесь месяц загорает, хён! Доделай или давай его выбросим? — уговаривает его Чонгук.
— Я ТЕБЯ лучше выброшу, — угрожающе заявляет Тэ, самоотверженно закрывая лохматый пыльный обруч собственной грудью. — Ты не понимаешь! Он работает, даже когда еще недоделан! УЖЕ работает!
— Не делай страшные глаза, хён. Если он и работает у тебя, то максимум шугораздражителем — Юнги-хён об него уже два раза спотыкался. В последний раз грозился намотать на обруч вместо ниток твои… ну…
— Договаривай! — угрожающе замычал сразу набычившийся Тэхён.
— Ну, короче, я упросил его этого не делать, — примиряюще погладил Тэ по плечу Гук, но тот все равно фыркнул и вылетел из комнаты на разборки с Шугой. В последнее время, пользуясь шугиным уязвимым положением, Тэ вдруг поверил в себя, понял жизнь и потерял список, кого бояться, поэтому активно нарывался в полный рост. И, судя по тому, с какой вдохновенной язвительностью Шуга отвечал на тэхёновы нападки, очень скоро должен был нарваться сразу на пачку неприятностей.
— Что угодно, лишь бы не помогать с уборкой! — хихикнул ему вслед Гук.
У Гука был связанный с Тэ личный краш. Никому постороннему он бы этого не открыл, никому из бантанят тем более, а уж для самого Тэтэхи это было страшной, где-то даже государственной тайной. И при всем при этом для абсолютного, подавляющего большинства в Бигхите, для всех корейских и интернациональных арми, а также всех, кто просто когда-либо мимо вигуков проходил, эта тайна была настолько очевидна, что даже нотариально заверенная подпись вызывает большие сомнения, чем этот факт: Гук не мог злиться на Тэхёна. Вот совсем. От слова «ну вот за что ты мне такой ебанутенький хён достался, что ж на тебя обижаться, раз ты милашество такое каваяшное, что только за ушком тебя почесать и в носик чмокнуть за то, что ты такую очередную херню спорол!».
Все изменил юбилейный концерт Со Тэ Джи. Изменил для всех бантан по-своему, но, в случае Чонгука, этот концерт как-то вдохновил макнэ на подвиги во имя любимого.
И пока Хосок безбожно исподтишка залипал на блондинистого Намджуна, напоминавшего с этой прической и в двубортном кителе то ли памятник поверженному генералу, то ли вдохновленного декабриста во глубине сибирских руд, Чонгук не мог глаз отвести от золотого Тэхёна, до боли похожего на сорвавшегося с цепи харизматичного и разгильдяйского на всю голову львенка.
На концерте Хёнчхоля Тэ золотился во всех смыслах, переливался своей улыбкой и своим этим сумасшествием на голове, и Чонгук решил окончательно, что он — его проблема. Причем проблема его личная, и никому он эту проблему отдавать не намерен. Надо теперь только как-то, чтоб и Тэхён это тоже понял. Чтобы его золотой мальчик понял, что он чонгучий. И если кто-то посмеет обвинить Чонгука в том, что он — собственник, то… да, собственник. Зарубите себе это на носу.
И еще надо, чтобы чонгучьи мысли перестали дробить Тэхёна на составляющие и распределять, что ему нравится в Тэхёне, а что не нравится. И к этому решению, кстати, Чонгук не сам пришел (будем честными). К такому решению его привел Чимин. Он однажды на репетиции посреди прогона, когда Тэхён скакал вокруг Намджуна и, изображая ударника, барабанил исключительно на нервах у лидера, подошел к Чонгуку сзади, обхватил его за плечи и уложился подбородком на макнэхино плечо.
Блондинистый Шуга невыносимо лыбился позади оператора: казалось, что ему дико не нравилось все, что тут происходило, но шла съемка, поэтому приходилось держать лицо.
— Опять будет орать, — вздохнул у Чонгука на плече Чимин. — Опять меня ожидает всенощная… со стенаниями и глухими страдашками в стиле «все — козлы, я — молодец!».
Чонгук хмыкнул, протянул руку и потрепал Чиму по абрикосовой голове.
— Но без этого Юнги будет уже не Юнги, правда ведь? — захихикал своим чуть капризным хрустальным тембром Чимин.
И вот тогда Чонгук задумался. О том, что, наверное, если он и любит Тэтэ, то всего в комплекте: со всеми его нежданчиками, траблами и заморочками, со всем набором его неудобных качеств, которые и делают Тэхёна Тэхёном. И поэтому нет смысла обижаться на него или мучиться от недостатка его внимания или, наоборот, от его переизбытка. И нет смысла отгонять от Тэхёна всех остальных тэхёнозависимых или, наоборот, зависимого Тэхёна от всех остальных отгонять… Надо просто присвоить Тэхёна себе, запатентовать — и дело с концом.
Чонгук прост и конкретен, и в этом, на самом деле, его суперсила и есть. Он делит мир на черное и белое, не заморачиваясь на оттенки. Он не сидит, думая над серым, «А это уже не белое или еще не черное?». У него все четко: раз это не белое, о чем тут говорить? Все, что не белое — испорчено черным, хоть самую малость, но уже разбавлено.
И он всегда таким был.
Поэтому проблему с Тэхёном он решает по-своему. Честно. И без оттенков. Только чистым неразбавленным поступком.
Он завязывает Тэхёну глаза черным шарфом и куда-то ведет, сначала в лифте, потом по ступенькам. Тэхён пытается отслеживать путь. Его не пугает эта затея Чонгука, он может довериться младшему в любой ситуации, и знание этого — чуть ли не единственная константа тэхёнской жизни. Но ему интересно. Когда хлопает дверь, и в Тэхёна колючей россыпью врезается прохладный ветер, он понимает, что Чонгук вывел его на крышу. Тэхёну нравится еще больше. Никогда не стоял, подставляя лицо ветру, с завязанными глазами, дыша навстречу стихии. Ощущения совсем другие, навязчивые, смелые, честные. Тэхён пытается поймать губами ветер, распахивает на себе рубашку, дышит суетливо и поспешно, будто стараясь поймать дыхание ветра и вплести его в свое дыхание.
И внезапно сквозь шелест ветра ему слышится над самым его ухом голос. Немного надсадный, с легким бархатом, оттеняющим чистые правильные нотки, с таким, украшающим его и делающим его элегантно мужским, давящим на эмоции придыханием.
«No limit in the sky
That I won’t fly for ya…» — поет Чонгук, и хочет сказать, что готов подниматься все выше и выше, лишь бы только там, на самой высоте, всегда быть рядом, чтобы вовремя подхватить, если Тэхёну случится оступиться.
«No amount of tears in my eyes
That I won’t cry for ya, oh no…» — поет Чонгук, и хочет сказать, что чувства, которые у него есть, возможно, и не такие уж оригинальные или эксклюзивные, но зато они полные, сильные и настоящие. И только его, Чонгука. И только к нему, к Тэхёну. Но стыдиться он их не будет, и если им вздумается выплеснуться слезами, то пусть так они найдут свой путь к сердцу Тэхёна.
«With every breath that I take
I want you to share that air with me… — поет Чонгук, стягивает черную повязку, обхватывая Тэхёна за талию, поворачивает к себе и показывает, что такое — делить свой вдох с его, Тэхёна вдохом: накрывает его губы своими и целует так, что по поверхности губ каким-то сильным нервным воспалением пробегает пронизывающее электричество. Но песня не прерывается: из колонки точно такой же голос перехватывает инициативу, ловит тонущие в поцелуе звуки и продолжает ими ласкать вечереющее небо, отражающееся в глазах Тэхёна.
«There’s no promise that I won’t keep
I’ll climb a mountain, there’s none too steep…» — поет голос Чонгука, пока он сам притягивает, резко выдыхая, Тэхёна к себе, вдавливая ребрами в ребра — так, чтобы стук сердец слился воедино и окутал их прижатые друг к другу тела мерным унисоном.
«Когда дело касается тебя,
Не бывает недозволенного…» — поет Чонгук из динамика, а две пары рук исследуют подушечками пальцев кожу на щеках, на шеях, на ключицах…
«Пусть наши две души
Соединятся…», — и теплая летняя ночь щекочет кончиками рассыпанных волос кожу щек и предплечий. Колени подгибаются, тянут опуститься на поверхность крыши, согретую за день и сейчас щедро отдающую тепло. Тэхён стаивает в руках Гука, и сильный надежный макнэ подхватывает его на руки и несет в сторону обустроенной им здесь, на крыше, палатки. В палатке тепло, уютно и мягко. Здесь мерно светит узорчатый переносной фонарь, здесь из колонки все также доносится голос Чонгука. Здесь, ставший таким вдруг сильным и надежным, мелкий опускает своего Тэхёна на мягкое ложе и взволнованно смотрит на него, нервно сглатывая комок нежности в горле.
— Ну что же ты? — ласково протягивает к нему руки Тэхён, чувствуя себя каким-то осиротевшим без его объятий.
«Сейчас все случится», — думают оба. И их дыхания учащаются, а пальцы начинают дрожать одновременно.
Губы сталкиваются, языки врываются и терзают друг друга. Тела соприкасаются оголенными участками, руки срывают одежду друг с друга, сметая последние преграды.
Кожа Тэхёна нежная, гладкая, почти шелковая на ощупь. У Чонгука не такая: упругая, сильная, напряженная. Из-за такого контраста соприкосновение отдает электрическими разрядами. Тэхён пробирается ладонью за пояс чонгучьих джинсов, нащупывает его возбуждение и захватывает его в плен своих длинных нежных пальцев. Чонгук издает несдержанный стон и начинает быстро и немного дергано стягивать с Тэ его широкие спортивные брюки.
Боже мой, Тэ готов плакать от того, с какой готовностью подается Чонгук своим возбуждением навстречу его ласковым губам, с каким трепетом он сжимает благодарно волосы на тэхеньем затылке, прижимая его лицо к своему паху. Чонгук весь такой взмокший, раскрасневшийся, раскинувшийся под Тэхёном доверчиво, что у Тэ просто скручивает внизу живота каким-то диким, незнакомым ему до этого момента желанием полного и безраздельного обладания. Кажется, чувство истеричного собственничества, которое привело их обоих сюда, — штука бессовестно заразная.
— Мой золотой малыш, — шепчет Тэхён, проводя пальчиком по укромной впадинке между ягодицами. — Только мой малыш…
И малыш растекается счастливой, затопляющей лицо знаменитой кроличьей улыбкой. Тэ взволнованно приподнимается на руках и смотрит в глаза Чонгука долгим взглядом.
— Гукки… — начинает он нерешительно, — … я… могу я… я могу?
Гук взволнованно кивает быстро-быстро, потом засовывает руку в карман рубашки, скомканной в углу палатки, и вынимает прозрачный недвусмысленный тюбик. Смазка. Боже, макнэ и правда сегодня был настроен решительно.
Чего нельзя сказать о Тэхёне.
— Я все еще не знаю, что и как делать, — бормочет он, заливаясь краской, и смотрит на Гукки.
— Я тоже, хён, — шепчет ему в ответ макнэ и тянется за поцелуем, давая понять, что вместе они как-нибудь разберутся.
И уже в следующую секунду холодная влага касается потаенного местечка между ягодицами, и Гук выдыхает, отдаваясь на милость Тэхёна. И не запоминает ни ощутимого дискомфорта от неумелых пальцев внутри себя, ни чуть резковатой боли, тут же сменившейся чувством странной наполненности, ни слегка накатывающей паники, отражающейся рикошетом в глазах напротив. Но зато запоминает влажные губы у своего лица, рваное дыхание изо всех сил старающегося сдерживать себя Тэхёна, и слова — много-много слов о том, как его любят, как никогда не отпустят, как будут всегда смотреть в его глаза со всей полнотой обожания, и как он может делать каждый день самым счастливым одним своим существованием…
И вместе с размеренными сначала, а потом становящимися все напористей и глубже толчками, в его уши вбиваются слова о том, что он — только тэхёний, его собственный золотой малыш, единственный и любимый. И что Тэхён — страшный собственник вообще-то. И что макнэ стоит всерьез задуматься о сохранности собственных детородных органов, если он не прекратит улыбаться всем направо-налево этой самой кроличьей улыбкой, которая тоже, между прочим, исключительно тэхёнья привилегия.
«Видишь, мои слова идут от чистого сердца,
Когда дело касается тебя, касается тебя…
Давай разделим эту жизнь на двоих, она теперь стала твоей».
