Письма

— И доклады о потерях все еще поступают... — Гарак улыбается легко, как улыбается тот, кому уже больше нечего терять. Он смотрит на Джулиана с горечью, но нежность все равно сложно скрыть. Это хорошо, что Джулиан не смотрит на него. — Разве вы не собираетесь меня поздравить, доктор? Мое изгнание официально окончено. Я вернулся домой. Или, скорее, в то, что от него осталось... Джулиану неудобно. Он видит, как ему неудобно, и говорит многословно, заполняя собой пространство — это привычно им обоим, это так напоминает разговоры за ленчем, что можно обмануть себя и сказать, что Джулиан просто не прочел его письмо. Вот только мог ли он его не прочесть? Агония чувств мешается с другой агонией, невосполнимость утраты — с другой невосполнимой утратой. Утрат слишком много, и пусть Гарак говорит, что они это заслужили, пусть он даже считает, что они это заслужили — от этого не менее больно. После смерти Тейна, после смерти Милы, увидев Кардассию в руинах, он понял как никогда остро, что если не сделает решительный шаг навстречу прямо сейчас, то утратит то последнее — важное, значимое, мучительно необходимое — что еще осталось в этом мире для Элима Гарака, бывшего оперативника Обсидианового Ордена, шпиона, садовника, портного и не слишком хорошего друга. Джулиан робко касается его плеча, и Гарак выныривает из затопивших сознание мыслей. Возможно, это последнее прикосновение, на которое он может рассчитывать. — Мне жаль, Гарак. Я не хотел... — Все в порядке, доктор, — Гарак поворачивается к нему лицом и делает шаг, привычно вторгаясь в личное пространство Джулиана. Ему снова неловко. Он отступает, опускает глаза, отводит взгляд, и Гарак думает, что они оба знают, что речь совсем не о Кардассии. — Вы были таким хорошим другом, — Джулиан снова поднимает голову, и Гарак видит неверие в его чертах. — Я буду скучать по нашим совместным ленчам. Он делает над собой усилие и улыбается так, чтобы его милый доктор знал, что все на самом деле в порядке. Печаль, промелькнувшая в глазах Джулиана, неумело скрывается улыбкой, когда он говорит, что уверен, что они увидят друг друга снова. — Мне бы хотелось так думать, — Гарак смотрит ему в глаза, высекая в памяти облик, столь изменившийся с первой их встречи. — Но кто может знать наверняка, — он осторожно кладет ладонь на плечо Джулиана, не давая ему отстраниться в этот последний краткий миг прощания. Джулиан снова отводит взгляд. — Мы живем в ненадежные времена. Он ждет последней улыбки — хотя бы слабой, почти неискренней. Затем позволяет своей ладони мягко сползти — и уходит, не оглядываясь.

_________

Элима Гарака больше нет на станции. Его магазин закрыт. Апартаменты все еще никем не заняты. Системы продолжают сбоить, но инженерные бригады работают не покладая рук. На панели связи в опустевшей комнате 901 жилого кольца Н3 высвечивается одно непрочитанное сообщение, долго и безуспешно блуждавшее по подпространственным каналам в поисках адресата, прежде чем оказаться здесь. "Гарак, я... понимаю, что сейчас это более чем неуместно. Что идет война и неясно, чем все это может кончиться, что ваши мысли заняты другими вопросами, и я правда не хотел бы, чтобы вы восприняли мое признание как личное оскорбление. Элим, я люблю вас. Люблю очень давно. Я понял это не сразу, потому что наши с вами отношения никогда не были простыми, не так ли? Но сейчас, после всего, через что мы прошли — вместе и по отдельности, я прошу вас хотя бы выслушать. Если вы оставите это письмо без ответа — я пойму. Но пока вы все еще так близко, почти рядом, пока бескрайнее космическое пространство не разделило нас окончательно, мне хотелось бы знать, есть ли у меня хотя бы один — хотя бы крошечный — шанс? Есть ли у меня надежда на то, что мои чувства к вам не безответны? Гарак... Элим... общение с вами давно перестало быть для меня просто милой игрой — так давно, что я не смог бы назвать точного времени, когда все изменилось. Вы настолько глубоко небезразличны мне, что я не могу себе представить жизнь на станции без вас, без возможности зайти к вам в конце рабочего дня, без того, чтобы видеть ваши глаза напротив за ленчем в реплимате. Элим, я правда люблю вас. Пусть вы всегда считали меня несерьезным и наивным, спустя семь лет я уверен в своих чувствах как никогда прежде. Я очень много думал об этом, и это признание дается мне с большим трудом, но я знаю, что если не сделаю этого сейчас, то буду жалеть об этом до конца жизни. Когда все закончится, вы останетесь на Кардассии — вернетесь домой, как всегда того и хотели. Я знаю это и хочу, чтобы вы тоже знали... Элим, красивые формулировки всегда давались мне хуже, чем вам. Послушайте, мы могли бы..."