Обру(е)ченные

Запах резиновых перчаток, притихшей бормашины и привкус пыли на языке. Дима как раз закончил с пациентом, когда ему позвонили. На дисплее высветился знакомый номер. — Да, пап? — омега устало откинулся на стуле; пальцы теребили бейджик на белоснежном накрахмаленном халате. — Дорогой, это срочно, — донеслось с другого конца телефона. Голос был каким-то тихим, не живым. — Это… Не телефонный разговор. Просто приезжай сегодня, как можно раньше. И вот, уже вечер, смена Димы закончилась, и он, по просьбе своего папы, спешил к родителям. Сердце громко стучало, а в голове вырисовывались самые неприятные мысли. Вдруг кто-то заболел? Умер? Раз за разом Дима натыкался на подобные мысли, и это ощущалось, как струя холодного воздуха, попадающая на оголенный нерв. — Сынок, — в коридоре его уже ждали родители: папа был совсем разбитым, его опухшие глаза болезненно покраснели. Отец же стоял с каменным лицом, но всё равно был каким-то мрачным. — Да скажите уже, что происходит? Я весь день на нервах! — Не выдержал омега. У него вздулись ноздри, и воздух казался таким острым. — Ты выходишь замуж. Так просто. Без его ведома. Отдать сына в незнакомые руки и, что ещё более печально, наверняка за выкуп; продать, как товар. В их стране договорные браки не редкость, но Дима знал — был уверен! — что его родители не такие. Не могли они так просто пойти на поводу традиций, тем более, твердили каждый раз, что поддерживают его выбор. А ему хотелось получать образование, работать и о замужестве думать лет через восемь, когда ему стукнет тридцать. — Папа… — омега удивленно приоткрыл рот и резко выдохнул, словно услышал злобную, несмешную шутку. — Как же так? Вы могли предупредить? Вы же обещали. — Обещали не обещали, а это приказ сверху, от самого Правителя, — сердито бросил отец. Его всегда немного бесила омежья драматичность; по его мнению, любые повороты судьбы надо принимать и не жаловаться. Вот и сейчас, Дима понимал: отец хотел от него, чтобы тот не разревелся и не начал причитать о том, какие они ужасные родители и как он их ненавидит. Не они виноваты, не они хотели этого брака, а кто-то другой. Но как потушить страх, пылающий в груди? Как удержаться от того, чтобы не развернуться и уйти, сделав вид, будто ничего не слышал? — Дима, сходи завтра к правительству, — сказал папа. — Они звонили и сказали, чтоб ты пришёл. Пожалуйста. Руки сцеплены у подбородка, будто молят о чем-то, глаза у папы тёмные, но при этом, взглянув в них, можно понять без слов: страх; папа боится за своего сына. Как будто они сами рады этому телефонному звонку: здравствуйте, это вы такие-то, такие-то, родители Дмитрия Позова, год рождения такой, место работы — вот оно. Уж не натворил ли чего их сын? Да нет, просто Правитель отдал приказ найти незамужнего омегу для скорой свадьбы с одним человеком. Не волнуйтесь, все траты на себя берёт государство. Какой кокетливый омежий голосок на том конце провода. Словно государство сделало им одолжение. Дима ушел к себе в комнату, где жил когда-то; постоял в полутьме, не решаясь включить свет. Вдохнул родной запах: пахло книгами, дисками, пыльным монитором телевизора и детскими мечтами о взрослой жизни. Сейчас он стоит и словно видит дух прошлого, беззаботность, и то, как она покинула его. Он не мог определить свои чувства: омега боялся неизвестности — какой он, его будущий муж? — он был бессилен перед ударом судьбы. Ныло где-то в груди. В стоматологии, где он работал, шутили: если что-то болит, надо удалять. Если так, то ему надо отсечь правый безымянный палец. Отсечь и скормить собакам. Отсечь и поставить на могилу, как яростное заявление. Отсечь и затолкать Правителю в рот. Он очнулся от наваждения, когда папа, взяв его лицо в свои ладони, большими пальцами начал вытирать слезы с щёк. Дима закрыл глаза. *** Полированное дерево, мягкая кожа диванчиков в зоне ожидания и зеленые, матовые листья растений в керамических горшках. Дима стоял возле ресепшена, где омега, выставив указательный палец, призывая гостя подождать, разговаривал по телефону. Впрочем, ему было плевать и даже хотелось, чтобы это продолжалось вечность. Чтобы его выгнали, сказали, что он больше не нужен, это ошибка. Звякнула положенная телефонная трубка; витой телефонный шнур дернулся раз — и замер. У Позова окоченели пальцы. — Я вас слушаю, — администратор мило улыбнулся, видимо, уже догадываясь, кто к нему явился. — Я… Дмитрий Позов. Меня требовали, и я пришёл… Вот, — омега переступил с пяток на цыпочки и поправил очки — они в этот день ему жутко мешали, сдавливая переносицу. — Ох, хорошо. К вам приставят человека, который всё организует. Все расходы мы берём на себя. Свадьба будет через десять дней, потому что пришел приказ сверху, что ждать никто не намерен, — и видно, что фразы давно заучены, что улыбка — фальшивая, а может даже завистливая. Не каждый день сам Правитель оплачивает твою свадьбу. Только вот забывает этот омега, что замуж Дима выходит за неизвестного ему человека. Выходит навсегда. Неужели от этого сердца других не хотят клокотать праведной злостью? — А я… могу отказаться? — тихо и неуверенно спросил Позов. Пальцы были холодные, но потные, они цеплялись за стол, комкали рубашку. В голове только — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Как? Неужели он пойдет против воли Правителя? Неужели ему не радостно исполнять его волю? Чужие глаза сверкнули. Вот его родители, они же работают в таком-то месте. И каково им будет являться на работу, где все знают, что сын пошёл против власти? Каково будет ему на своей работе? Нет, тогда надо бросать работу, переезжать, а новость об отказе разлетится по всей стране… Ладно, он понял намёк. Хватит. В голове пульсирует. Теперь очки — чугунный обод вокруг его головы, сжимающий череп. Хватит. Перед глазами — немилость целого государства. Сухими губами Дима прошептал, что у него лишь одно условие: он хочет работать. Работа в его голове стала мостиком к свободе, свободе от домашнего быта. Любые деньги, лишь бы свои. Укромный уголок — свой. Условие приняли, хоть и с натяжкой. По традиции омега должен сидеть дома. Если сидишь дома, тебя можно запереть в тюрьме из глаженого белья, стирального порошка и кипящего жира. Если сидишь дома, никто не услышит твой крик, и ты не услышишь мира, когда он взовет к тебе, не пойдешь к нему, когда он протянет руку помощи. Ты останешься дома. Но Дима этого не хотел. Он был хорошим сыном: его научили осторожничать, искать другие пути. С этого момента глаза Димы стали бездонными тучами — ибо каждую ночь они орошали его подушку. *** Холодное касание металлического язычка измерительной ленты у талии, свежесть просторного помещения и влажные опущенные ресницы. Дима и его организатор, молодой омега с крашеными волосами цвета блонд, стояли в ателье. Его работник ловко действовал маленькими и аккуратными руками, касаясь мягкими пальцами полуобнаженного тела Позова, прикусив губ и что-то нашептывая себе. — Хорошо, — сказал он. — Наряд будет готов через неделю. Можете одеваться, — это уже Диме. — Нет, время нас не устраивает, — запротестовал организатор. Двое встретились взглядами и как бы оградили себя от Позова, выкинули его за пределы их пространства. Кожа его бледнела, и омега думал, как хорошо бы было, если бы он стал совсем призрачным, невесомым. Только вот сердце было таким тяжёлым, налитым кровью, что, казалось, лишь оно одно удерживает его на земле. — У нас особый заказ. Из правительства. Губы портного округлились. Теперь на них блуждала жадная полуулыбка золотоискателя, который нашел золотую жилу. Он назвал сумму, равную двухмесячной зарплате Димы. Что же поделаешь, если клиент требует срочности? Организатор насупился — деньги не проблема, главное сделать все в лучшем виде и за скорое время. Шелк, терпкий бархат и воздушный шифон, матовая органза — всё разных расцветок — Дима проводил пальцами по тканям, пока двое были заняты своими разговорами. Мнения жениха никому не нужно, потому что всё делается не для его радости. — Пожалуйста, — умолял Дима, таким тоном, будто был способен на всё ради ответов, — скажите, какой это человек? Кто он? — Ну, он хороший человек, друг Правителя, — неуверенный тон организатора выдал его. — Он посвятил Правителю целую поэму! Они ничего не знают про этого человека. Неизвестность ломала Позова изнутри. *** Вокруг было шумно — но гул исходил только со стороны родственников альфы. Родственники Димы хоть и радовались, но тихо, словно нутром чувствовали настроение омеги. А папа вообще притих за столом, только вымученно улыбался, да вертел в руке бокал. В конце концов, и он сдался, начал говорить, что замужество пойдет Диме только на пользу, что в его годы надо уже родить хотя бы первенца. Но Позов не мог его винить — то защитный механизм психики, когда отказываешься видеть плохое, ради сахарной лжи. Только вот сахар крошится, а пелена лжи — пропадает с первыми звоночками; тиранией; пощечинами; принуждениями к сексу; липким младенцем и запахом молочной смеси, болью внизу живота. На Диме были шаровары и блуза — всё шелковое, покладистое, прилипчивое к коже. Красный цвет — цвет жизни. Традиционный свадебный цвет. Омеги — дарители жизни, они вынашивают детей своим красным чревом. Хорошим тоном считается, если на красном будет немного белого — как сперма с кровью, живительная смесь. Бледным было лицо Позова. Его голову покрывала вуаль, такая плотная, что едва угадывались его черты, если смотреть вблизи. И тоже — красная. Его взор будто застилала пылающая пелена отчаяния. Он не смел поднимать глаза, дабы не смотреть на этих людей, которые радуются его продаже. Свежее мясо на скотобойне. В нос ударил запах гнили, и омегу затошнило. Человек, сидящий рядом с ним, — его муж. Нынешний. Настоящий. Он улюлюкает своим собратьям и пьет вино. Красное, тёмное, тёплое. Дима искоса смотрел на него — осунувшееся лицо, мелкая бородка и хвостик. Пьяный, липкий взгляд, которым он словно приоткрывает завесу между ним и лицом Позова. Омега зажмурился и прерывисто выдохнул. Пальцы сжали ткань штанов, оставив влажный след. Пир был большой, и за столами сидело не меньше ста человек. Жирное мясо, сдобренное приправами, мясные нарезки, фаршированные перцы, мясо, сочащееся кровью и главное блюдо — Дима. Он восседал за столом и незаметно созерцал последовательность звуков и действий, покорно замерев со сложенными на коленях руками. Но его никто не замечал. Переспелые фрукты и жирные черные мухи, потирающие лапки, — конец августа. Вина и шампанское, капли на белоснежной скатерти, мокрый от слез воротник блузы. Было душно и жарко, а шум посуды, бокалов, разговоров — анекдоты про омег и хвастовство альф, секреты, рассказанные вполголоса, — словно замедлял время. Приехал сам Правитель, целая делегация, а с ними и фотографы, журналисты. Суют объективы под нос пьяным людям и — щелк. Направляют линзу на негласного хозяина банкета, так сильно выделяющегося среди белых столов и черных костюмов, — щелк. — О, дорогой Правитель, — вскричал Сергей и поднялся на ноги. Немного вина пролилось из его бокала капнуло на рукав Позова, но тот даже не повернулся. — Здравствуйте, — произнес Правитель, подходя к молодожёнам. Он пожал руку Сергею и взглядом прошелся по Диме. Тот не шелохнулся. — Ну как вам? Нравится свадьба? — Спасибо большое, — улыбнулся Матвиенко. — В благодарность я написал вам новую поэму. И все притихли, приготовясь слушать альфу, и Правитель присоединился к пирующим. А фотографы: щелк, щелк, щелк, ничего не упустят. Вспышки раздражали глаза даже через вуаль, даже через веки. Вот что произошло: Позова подарили. Награда за лучший стишок, оду Правителю. Но то, что сейчас слетало с губ альфы — эпитафия Диме. Его мечтам, стремлениям, его жизни. — От всего государства поздравляю новобрачных! — Голос у Правителя был такой громкий, что бокалы даже подскакивали. — Горько! Вы слышите? Горько! И Матвиенко откинул вуаль — защиту от внешнего мира, но и клетку Диминых чувств — схватился за подбородок Димы и влажно поцеловал его в приоткрытый от удивления рот. Омега напрягся. Всё в нём кричало: нелюбимый мужчина. Нежеланный альфа. Он вновь осознал, что всё это теперь навсегда. И в коридоре будет стоять запах сырости от развешенного белья, и кожа его покроется жирной пленкой от готовки у плиты, а потом затвердеет, и не будет никаких книг по вечерам. Он не хотел этого. Но толпа гласила: стерпится — слюбится. Позов поспешил накинуть вуаль, как только Сергей прекратил поцелуй. Так-то лучше. Красный как цвет агрессии. Как кровь на отрезанном члене спящего мужа — семя с алой жидкостью. Как пульсирующая прокушенная артерия. В то же время омега чувствовал себя подавленным, неспособным на сопротивление. Его победили, и он признавал это. Отец бы им гордился: сынок смирился с судьбой и больше не плачет. — Господи, это такая сенсация, — проворковал журналист, спешно подходя к Диме. — Можно задать вам пару вопросов? — Да, конечно. — Глаза опущены. — Вы рады этой свадьбе? Вы довольно печальный и отреченный. — Да, я рад. Просто мне немного неловко: тут присутствует Правитель и много фотоаппаратов. А так, я счастлив исполнять волю Правителя и верю, что он подобрал мне лучшего супруга. На губах Позова играла неловкая улыбка, как бывает, когда человек врёт и осознает, что все вокруг чуют ложь. Стыд за притворное счастье, за неправду. — Скажите по-честному, — прошептал журналист, — на вас оказывалось давление? — Нет, — глаза всё прикрыты вуалью ресниц, никому не дано увидеть их и прочитать Димины мысли, — никакого давления не оказывалось. Это я ставил условие: чтобы мне разрешили продолжать работать. Правитель был так благосклонен. — Хорошо, спасибо, — омега положил руку на плечо Димы и легонько сжал его. Сигнал, сожаление. — Я сочувствую вам. Держитесь. Лишь это одно придало Диме сил. *** Дима и Сергей в машине, уезжают от шумных гостей домой. В салоне пахнет приторно сладко, тут так тихо, что это давит сильнее, чем множество голосов на свадьбе. — Сними вуаль, время прошло, — устало пробормотал Сергей. Он утомился, но был определенно счастлив. А Дима, с замиранием сердца ожидая первой брачной ночи, с мертвенным лицом стянул красное полотно. Он всё молчал, потому что за него говорила печаль этой ночи. — Дима, — альфа бесцеремонно схватил омегу за плечо, заставляя того повернутся к нему. — Почему ты такой несчастный? И только сейчас Позов решился поднять глаза, впервые встретиться взглядом со своим мужем. И то, что было в них — злость и ярость, боль, страх, горе — устрашило Сергея. Он дернулся, словно ошпаренный, и отвернулся. Не выдержал натиска. А в душе Позова бушевала буря. И он ещё смеет спрашивать?