Обру(е)ченные

Когда его привезли в этот огромный дом, где он должен будет прожить всю жизнь со своим новоиспеченным мужем, Антон первым же делом закрылся в своей комнате. Оградил себя от другого мира. Это была ложь — никакой своей комнаты у него здесь не было. Пахло чем-то чужим, непривычным; не так, как пахнет дома. Первое, что нужно сделать, когда тебя кидают в другую обстановку, швыряют, как котёнка, в тёмный и страшный угол, — досконально всё изучить. К чему Антон и приступил. День за днём омега проводил пальцами, едва касаясь, по стенам, на ощупь изучая узор на обоях; прижимался к светлому паркету, позволяя дереву нагреться от его дыхания; вслушивался в скрип, щелчки, постукивания. Как ищейка, совал нос в укромные уголки комнаты, нюхал матрас — лимон и что-то химическое. Пробовал на язык пыль с этих мест, дабы понять — грязь везде одинакова. Арсений, его муж, целыми днями пропадал на работе, так что у Антона было много свободного времени, чтобы изучить другие комнаты. Он стоит на коленях и лижет кафель в ванной, рассматривает мыльные разводы на зеркале и ловит свой взгляд в отражении — глаза смотрят непонимающе вокруг, и он весь такой маленький, неприметный посреди всего дома, посреди такого убранства, изобилия, роскоши: ваз и картин, кожаных диванчиков и стеклянных столиков, полок со статуэтками. Кухня была табу. Недоступным мирком посреди океана неизвестности. Потому что там всё время находился другой омега — прислуга, готовящий еду. Он невзлюбил Антона, это омега понял сразу, ведь тот сразу загорелся тускло-зеленым. Оставалось только просунуть нос в дверной проём — с кухни доносились запахи вареной капусты, расплавленного сала и отсыревшего чая. Самое нелюбимое его место, поэтому Антон старался его избегать. Он и ел меньше обычного, меньше, чем дома, меньше, чем было нужно. Будто Арсений был большой ложкой, а Антон постепенно растворялся. Комнат так много, что у него уходит не один день на изучение всего дома. Он насильно вплетал в себя каждую мелочь, каждое первое воспоминание, пока не научился передвигаться вслепую. Когда тебя сажают в клетку, необходимо помечать все кровью, вгрызаться в фундамент, пускать холодный уют под кожу, чтобы выжить. Антон пытался выжить, как мог, честно. Иногда он винил себя за то, в чем не был виновен. В том, что он боялся выйти на улицу и не позволял Арсению водить его в общественные места. В том, что он спит с открытыми глазами, боясь разжать кулак. В том, что он не сказал нет, когда это слово обжигающе огненным вспыхнуло в его голове. По сути, думал омега, это он запер себя здесь, никто другой в этом не виноват. Но почему тогда становится так страшно и тесно, когда приходит Арсений?

***

Самым ужасным временем был ужин, когда приходил Арсений и заставлял его есть вместе с ним, заставлял говорить, смотреть на него. Но у омеги никогда не было достаточно слов, чтобы описать то, что он чувствует. Например, то, что он чувствовал к Арсению — липко желтого цвета, словно свет оголенной лампочки, бьющий в глаза, когда ты ребенком лежишь с температурой. Арсений — как складки на простыне, когда в бреду ощущения сосредотачиваются на красных, пульсирующих пальцах. Антон помнит тот вечер, когда вся семья — за столом, и с губ — вежливость. Папа и отец что-то обсуждали с Арсением, но это было каким-то сложным, непонятным для Антона. Ясно было одно: он должен связать себя с этим альфой. Он уже взрослый и понимает, что это необходимо для его семьи — Арсений при знакомстве пах деньгами и обещаниями. Всё говорили за Антона: как его зовут, сколько у него классов образования, какие у него увлечения. Каждое слово — слой оберточной бумаги. А Арсений смотрел на него, прожигая взглядом, и грубо говорил, что хотел бы услышать всё это от его будущего супруга. Ну, у них ещё будет время побыть вместе. Где договор, вы говорите? Просто он болен, убеждали его с детства. Неисправен. Странный омега, поэтому уж лучше это будет Арсений, чем вообще никто. А Антон просто не мог смотреть в глаза. Думал образами, где вторник — цвета влажной травы, а пятница — цвета бананового крема. Ему было сложно смотреть на всю обстановку целиком, омега мог концентрироваться только на одной вещи, увеличивать её микроскопом мысли до огромных размеров в мозгу, пока она не заполнит собой всё его пространство. Волоски на фалангах пальцев Арсения. Выступающая нить на его рубашке. Губы, неправильно растягивающиеся в улыбку, когда произносят «о» в слове «Антош».

***

Темно и тепло, от одежды исходит шерстяной аромат, прохлада шелка — Антон сидит в шкафу. Вскоре он понял, что его комната слишком большая для него, и начал прятаться среди гардероба, вещей, которые никогда ему не понадобятся, ведь он не выйдет на улицу. Тихо, и слышно только его сопение. Тут его мысли становятся бледнее, и на него снисходит покой. Омега лежит на полу и ногтями ковыряет дверной косяк. Его ничего не заботит, ведь глазам не за что зацепиться в полутьме, и он почти забывает, где находится. Антона находит Арсений — обеспокоенный и резкий, сияющий влажно красным, как язык после арбузного мороженого. Что он здесь делает? Откуда Антону знать — его привели сюда инстинкты самосохранения, нечто древнее, говорящее: прячься в тени. — Антош, — шепчет Арсений, стоя на коленях и смотря на лежащего омегу сверху вниз. Тот не отвечает. Арсений поочередно целует каждую костяшку, каждый раз произнося «Антош». Подхватывает его, как куклу, под мышки и прижимает спиной к себе. Дыхание горячит выступающий шейный позвонок. Звуки вибрируют в костях, застывая в них. Каждый знает — чтобы приручить человека, необходимо дать ему новое имя, тем самым отрезав его от семьи, показав, что нет ничего святого. Шептать это имя, пока мышцы не запомнят его и начнут откликаться. Так и с Антоном: он покорно сидел возле Арсения, закрыв глаза, у него болело где-то внутри, вверх по спинному мозгу туда, где мельтешат образы. — Я хочу домой, — тихо говорит Антон, еле шевеля губами. Хочет к отцу и папе, хочет, чтобы одеяла и подушки пахли домом. — Ты уже здесь, — произнес Арсений. Надо лишь привыкнуть. — Пошли ужинать. Расскажешь мне, как провел день.

***

День начался с покачиваний на волнах матраса и странным жаром внутри, в желудке. Всё утро у Антона кружилась голова. И губы были такими сухими. Из него текло, а все чувства обострились в тысячу раз, волоски в носу горели, словно омега вдыхал солнце. Пальцы комкали простыню. И голод, голод древнего человека, голод, что древнее человека, он охватил его и сжал в тиски. Кости словно руины, они покоятся под пологом плоти и кожи, такие тяжелые. Шум всё нарастал, тело ломало… Но вскоре это прекратилось. Поток замер, оставив Антона лежать на его поверхности. Было настолько спокойно, что прекрасно: как оса, бьющаяся в стекло, как капающий кран — так размеренно и четко. Омега кое-как поднялся и сообщил тому, на кухне, неприятно-зеленому, что идет принимать ванну. Тепло окутало его тело и проникло в легкие. Больше ничего не болит, больше ничего не вырывается наружу. Обхватив коленки руками, Антон размышлял о том голоде, и рот его наполнился слюной. На языке солоноватый привкус пота, влажные ресницы тяжелы. Его кожа, волоски на ней, скучают по чему-то, а перед глазами — будущее, залитая солнцем комната, и розовый сад, и золотые ворота. Он бежит, он беззаботен и больше не хочет быть неправильным. Кто-то трогает его за плечо, и он открывает глаза. Было мокро и зябко. Вода остыла. — Ты что, спал? — спросил Арсений. Он хмурится и впивается пальцами в плечо Антона. — Я… я плохо себя чувствую, — произнес Антон. У него дрожали губы. — Арсений, мне страшно. — Всё нормально, это пройдет, — лицо серьёзно. Внимание захватила прядь волос, прилипшая к влажному лбу, она всё не выходила из головы. — Вылезай из воды. И альфа помог Антону вылезти из ванны, он обтирает его полотенцем. Как хозяин протирает свою вещь от пыли, как ребёнок заботится о кукле. — Арсений, — и тихо произнесенное имя привлекает альфу, потому что Антон вроде бы никогда не произносил так, моля. — Я забеременею? Повисла тишина. Черная прядь на лбу. Если увеличивать, можно добраться до нитей кератина, до запаха шампуня. Прядь. Прядь. Как сложно отвести взгляд. — С тобой никогда не говорили о сексе? — Арсений вопросительно приподнимает бровь и усмехается. Антон смотрит в пол и беззвучно шевелит губами. Не знает, как объяснить. Он имеет ввиду… Будет ли то, что скрыто под покровом ночи? Будет ли Арсений питаться им, высасывать из него жизнь и силу? Будет ли боль, нарушение спокойствия? — Ну, чем раньше это произойдет, тем лучше, поверь мне, — и альфа ведет его в комнату.

***

Антон сидит у Арсения на коленях, пока тот водит пальцами по его ногам. Омега смотрит в пол. Кожа словно натянута, по ней идёт ток, от этого всё зудит и хочется вскочить, закричать, закрыться в комнате. Сесть в шкафу. Дышать пылью и тишиной. Но Антон ничего не делал; ему было слишком отвратительно. Арсений вертит омегу туда, сюда, гладит его обмякшее тело, ему это нравится. Зубы оголены и готовы кусать. Когти впиваются в юную плоть. Яркий матовый свет сквозь туманный тюль, и негде спрятаться тени, негде укрыться от взора альфы. Антон встает и идет к двери — заперто, — хнычет и надеется, что если он потерпит, то его отпустят к папе. Обнаженный Арсений покоится на кровати — руки раскинуты. « Потрогай его» — говорит он голосом тихим, но твёрдым. Налитая кровью плоть, выделяющаяся на фоне белоснежной кожи живота и бедер; там, где тазовые кости натягивают кожу, виднеются бледно-зеленые вены. Прыщики, пятнышки, родинки — всё такое преувеличенное, Антон не может отвести взгляд. Омега на спине, а над ним — его муж, законный владелец его тела, но не головы. Пока всё двигается, Антон смотрит в бок, на стену, обои, на которых бледные фиалки. Он считает цветы, но рисунок всё повторяется и повторяется. Трудно избавиться от неприятного чувства, от чужого дыхания у себя на лице, от пальцев на предплечье. Раз, два, три… Антон зажмурился, но свет преследовал его и в мыслях, он освещал каждый уголок души. Он знал, сколько раз надо закрывать дверь, чтобы поверить, что он в безопасности; знал, сколько раз надо выключать свет, чтобы это ощущалось правильно; но он не знал правильного количества ничего, если это связано с Арсением. Такого просто не существует. Резкий поворот головы, и он посмотрел альфе в глаза. Этого он всегда боялся: замереть, вглядываясь в темные зрачки, потерять над собой контроль, потому что, видимо, его мозг думал, что чужой взгляд способен похитить душу, подчинить себе. Широко раскрыв глаза, омега дрожал и цеплялся за каждый вдох. Правый глаз: красная нить капилляра. И целый фиалковый сад, и цветы можно сосчитать, и губы — свежая могила, — которые быстро целует Арсений, поднимаясь и натягивая на себя брюки. Антон лежал, не смея пошевелиться. Ноги были широко разведены и согнуты в коленях; от Антона пахло морем. Трудно было думать. Арсений сказал, что теперь Антону полегчает. Сказал, что спас его. Сказал, что наградил его. Через несколько лет, когда Антону исполнилось шестнадцать, он научился мириться с этим. Заперевшись в своих мыслях, он скрылся от внешнего потока образов и новостей, и шума, и ночных кошмаров. Теперь роль супруга не пугала его, скорее… не вызывала никаких чувств. Зато картинки в голове стихли. Запертый и дома, и в самом себе, он стал идеальным для хозяина: дома и его самого.