Пятый элемент

Он мог бы объяснить свое влечение к ней природой, горячей кровью и вынужденным воздержанием, он мог бы списать его на влияние ее красоты и молодости, он мог бы истолковать его как действие ведьминских чар, окутавших замок, но что-то глубокое и неопознанное ежедневно втиралось под кожу, проникало в кровь и вызывало не просто физическое желание, а настоящее душевное томление, когда хотелось просто прижать ее к себе и вдыхать сводящий с ума запах. Сминать проклятую ведьму в объятиях и молчать, чувствуя ее близость, слыша стук ее сердца, мечтая проникнуть в ее мысли. Защитить от всего и всех и даже запретить упоминать ее имя, смотреть на нее, касаться вниманием, с тех пор как он оставил на ней свой запах сдержанным и осторожным, едва ли не уважительным. Ему было мало ее тела, он желал обладать ею полностью, пропитать собой, отравить, как отравила она, привязать, как привязала она, заменить собой воздух, которым она дышала, и стать ее неотъемлемой частью. Но каждый раз как он подходил к двери ее комнаты, он натыкался на оглушающую тишину: ни вдоха, ни шороха, ни тепла, словно Риннон пряталась от него, скрывая свой страх за постоянной занятостью. И она действительно пряталась, как оказалось, на кухне, предпочитая жесткость скамей, чем мягкое ложе и его объятия. И понимание этого выворачивало на изнанку, потому что его поступки были причиной ее страха, ее укоризненного взгляда, ее настороженной замкнутости, вызывающей злость, ведь он, о боги, не был страшнее Эйнарда, на которого она смотрела с заметной теплотой, мягкостью, улыбкой, спрятанной где-то там, в глубине ее темных омутов-глаз. Альмод, расслабленно развалившись в кресле, раздраженно выдохнул и выпустил в обступивший холод облако пара. Приближалась ночь, пламя в камине притаилось в раскаленных углях, а его взгляд из-под сведенных бровей становился все более хмурым и недовольным, потому что девчонка нарушила приказ и до сих пор не явилась. Он ждал ее со жгучим нетерпением, и чем больше проходило времени, тем сильнее становилось желание отыскать ее в лабиринтах замка, силой приволочь в покои и наказать, наказать лаской, смешанной с властью и неукротимостью волка. И только он сжал подлокотники кресла, чтобы встать, как чуткий слух уловил тихие шаги, а затем осторожный стук в дверь, свидетельствующий о ее появлении. Она вошла в покои опасливо осматриваясь по сторонам и не сразу замечая сидящего в кресле Альмода, слегка повернувшего голову и пристально наблюдающего за каждым ее движением. Его ноздри затрепетали как только поток воздуха донес до него ее аромат, и он выдал себя шумным вдохом, застывшим в его грудной клетке болезненным спазмом. Полумрак комнаты, освещаемой лишь несколькими свечами, позволял рассмотреть его крупную фигуру и очертания лица, подсвечиваемого насыщенно красными углями, от которых шло хоть какое-то тепло. В самой же комнате, особенно в дальних ее углах господствовал холод и иней, нисколько не смущавший хозяина, но вызвавший дрожь у Риннон. — Ты поздно. — Слишком много работы. Она врала, на самом деле давно справившись со своими обязанностями и боясь предстоящей ночи пуще огня. Оттягивала момент до последнего, кусала губы, поднималась по лестнице, но тут же сбегала вниз, прячась в чулане от любопытных глаз прислужниц, заметивших ее нервозность. Даже Эльхала не могла понять ее состояния, пока Риннон не призналась сама, взяв сверток из одеял и сказав, что она возвращается ночевать в свою комнату. Не в свою, по крайней мере, не сегодня. — Прикажу Эльхале, чтобы она не нагружала тебя работой. И это не обсуждается, мне нужна выносливая... — он хотел сказать "самка", но тут же осекся, вновь поворачивая голову и окидывая Риннон цепким взглядом. Пожалуй, это слово подходило ей меньше всего. Она была женщиной — миниатюрной и слабой, без сильных мышц и крепкого тела, которым отличаются волчицы. Особенно это было заметно на фоне висящей на ней одежды, по тонкой шее и запястьям, таким утонченно нежным, что он мог бы обхватить их двумя пальцами и, применив всего каплю усилий, сломать кости. — Выносливая кто? Любовница? Кажется, это так называется, — смутившись от собственной несдержанности, Риннон опустила голову и переплела пальцы. Она прекрасно помнила реакцию своего тела на ласки волка и до сих пор испытывала стыд, тяжелый и мрачный, грызущий изнутри осколками воспоминаний о пережитых ощущениях. Но сколько бы она не отрицала, сколько бы не корила себя за эту слабость, она не могла не признать, что хотела вновь испытать этот огненный взрыв, рожденный под пальцами опытного мужчины. — Не скрою, ты будешь принадлежать мне столько, сколько я захочу и когда захочу, — медленно вставая с места, произнес Альмод. Также неторопливо он приближался к ней, мягко ступал на каменный пол и прислушивался к ударам ее сердца, пустившегося в галоп от настороженного предвкушения. Страх, прочно обосновавшийся в ней до этого, уступал место ожиданию и непонятному волнению, от которого дрожали руки и дыхание сбивалось напрочь. — Кхира... — чувственный шепот донесся до ее затуманенного сознания, когда он остановился в полушаге от нее и протянул руку, коснувшись ее щеки. Кожа ее была нежной и гладкой, и только сейчас он заметил, как она дрожала, но уже не от страха, а от холода, обступившего их. Плевать, ведь он не даст ей замерзнуть, прижмет к своему телу и подарит необходимое ведьме тепло. Укутает мехами, если надо, и отпугнет северный ветер, завывающий в дымоходах. Она вскинула голову на его обращение и натолкнулась на его голодный взгляд, полыхающий точно так же, как пламя в каминах. Он был выше ее на голову, а накаченное тело с широкими плечами и грудью было словно высечено из камня, крепкого и неприступного как эта Крепость. Наверное, его женщина — та, которую он полюбит всем сердцем и выберет себе в жены, будет в полной безопасности с ним рядом, и ей не будет страшен никто в этом большом и жестоком мире. Тихая грусть коснулась нежной души, и Риннон не смогла сдержать слезы от осознания того, что в ее жизни вряд ли появится такой мужчина, что кто-то сможет полюбить ее, зная о том, что она лишена чистоты. Впрочем, разве это должно волновать ее? Когда в каждую минуту ее жизнь вообще может оборваться... Альмод не заметил влажного блеска в ее глазах, не уловил настроения, лишь провел кончиками пальцев по скуле и, соскользнув вниз, очертил выпирающую ключицу. — Я не причиню тебе боли, ведьма, если ты не разбудишь во мне волка, — предостерегающе зашипел он, продолжая исследовать ее шею, линию плеча, руку, холодные, просто ледяные пальцы, которые сжал в своей широкой ладони и, поднеся к лицу, обдал их горячим дыханием. Взял вторую и, осыпая поцелуями, продолжал греть их, растирать, прижимать к своей колючей щеке до тех пор, пока холод не сдался его натиску. И пока он делал это, Риннон не двигалась, парализованная изумлением — слишком уж осторожны были его прикосновения, будто бы перед ним стояла равная женщина, а не простая прислужница, за кров отдающая свое тело. И только она подумала об этом, как хватка Альмода усилилась, а его движения стали порывистей и резче. Он вновь терял контроль над зверем, позволяя крови бешено мчаться по венам и разжигать пламя в паху. Проклятье, он просил ее о невозможном, ведь именно она и будила в нем волка. Она поняла это, почувствовала интуитивно, поэтому уже в следующую секунду, осторожно высвободив руки и положив голову на его вздымающуюся грудь, прижалась к нему. Ее тело в его объятиях изредка вздрагивало, тонкие пальцы судорожно цеплялись за его плечи, и Риннон казалась до невозможности слабой, готовой обратиться в пыль лишь от одного его яростного взгляда. — Мне холодно, — тихо прошептала она, надеясь, что он ее услышит: сквозь морок желания, агонию страсти, и он услышал, с легкостью приподняв за ягодицы и накрыв ее губы своими. Не глядя, направился к кровати, чтобы положить аккуратно, тут же выпрямиться и запрокинуть голову, вгоняя в себя запах самки. Мышцы под его рубахой бугрились от напряжения, на шее выступили вены, и лоб покрылся бисеринками пота, пока она смотрела на него снизу вверх, в страхе ожидая, кто перед ней предстанет: волк или человек. Человек все же, потому что в который раз Альмод оказался сильнее. Одним рывком он стянул с себя рубаху, и Риннон впервые увидела его грудь с жесткими завитками волос, линией уходящих к животу и ниже. Но не это привлекло ее внимание, и даже не литые накаченные мышцы, а большое изображение волка на левой стороне груди, настолько реалистичное, что она непроизвольно вздрогнула, когда Альмод склонился над ней, и волк оскалился, показав свои острые зубы. Он был диким и яростным, но она не побоялась прикоснуться к нему кончиками пальцев, вызвав возбужденный рык у Альмода. Он хотел ее, так сильно, что от желания сводило мышцы, и член болезненно пульсировал под плотной сдерживающей его тканью. Тянуть не имело смысла, у него попросту не хватало терпения, и Альмод, сжав ворот надетой на Риннон рубахи, потянул ее в стороны, пока ткань не разорвалась, издав жалобный треск. Чувствительные соски сразу среагировали на холод, но тут же теплые губы втянули один из них, затем другой, отчего Риннон, распахнув глаза от изумления, выгнулась и вжалась затылком в постель. Она запустила руки в жесткие волосы Альмода и бесстыдно прижала его голову к груди, требуя ласки и стараясь не думать о своем поведении. Первобытные инстинкты, терзавшие зверя, завладели и ею, и она самозабвенно таяла в его руках, позволяя снять с себя оставшуюся одежду. Тяжесть его тела, когда он навалился сверху, была приятна; его ласки, все более настойчивые, распалили желание до предела, и она уже сама тянулась за новой порцией поцелуев, раздвигая ноги шире и подставляя себя под умелые пальцы, скользящие по ее влажной плоти. Альмод задевал самое сокровенное, самое чувствительное, отлично зная женскую природу; он наслаждался прикосновениями к юному телу, пробовал на вкус кожу, прикусывал губы; он дрожал словно в лихорадке, шумно дышал и сжимал ее ягодицы, толкаясь вперед и показывая ей свое возбуждение. Он думал, что сходит с ума, что проваливается во мрак, где нет ничего, кроме ее стонов и ее запаха. Он шептал ее имя и рычал от желания войти в нее. — Моя Кхира... — склонившись к ее уху, обронил он, и не успела она понять, что скользнуло по ее бедру, как он вошел в нее. На этот раз медленно и аккуратно, постепенно растягивая под себя и наполняя собою. Риннон впилась пальцами в его влажную от пота спину и выгнулась навстречу его языку, оставляющему влажную дорожку на ее груди, и сейчас не было ничего более порочного, чем ее искренне чистые эмоции, не спрятанные под маской стыда. Он сделал всего несколько толчков, а потом остановился, склонив голову и втягивая воздух со свистом — он был готов кончить, как бы нелепо это не звучало. Его губы изогнула едва заметная ухмылка, и он перевел мысли в иное русло, чтобы хоть немного отвлечься, чтобы не чувствовать насколько в ней тесно и насколько плотно она его сжала. И пока тянулись секунды, Риннон, совершенно потерянная и жаждущая продолжения, непонимающе смотрела на него. — Что-то не так? — Все хорошо, — справившись с первой волной возбуждения, ответил он и завладел ее губами, вновь начав двигаться. Хотелось довести ее до безумия, того самого, в котором горел он, чтобы она тоже провалилась во мрак и жила только толчками внутри нее. И она провалилась, закрыв глаза и чувствуя его каждой клеточкой тела. Ей уже не было ни холодно, ни страшно, ни стыдно — это казалось правильным и естественным, даже несмотря на обстоятельства, столкнувшие их. Она самозабвенно отвечала на ласки и подходила к краю, готовясь сделать шаг. Сделала — громко простонав его имя и выгнувшись в пояснице. И каждое его последующее движение дрожью отдавалось во всем теле, пока Альмод, резко подавшись вперед, не замер и не прижался лбом к ее груди, успокаивая сбитое дыхание. Его руки дрожали от напряжения, волна жара разрывала вены, и член приятно пульсировал, одаривая отголосками испытанного удовольствия. Он до сих пор был в ней и, чтобы не причинить боли, осторожно обхватил за талию, потянул на себя и перевернулся на спину, не разорвав контакта. Вытянул ноги и прижал к себе, лишив всякой возможности пошевелиться. Чтобы защитить от холода, обнял обеими руками, и уперся подбородком в ее макушку, словно удерживая маленького ребенка, готового убежать в любую секунду. — Я отпущу тебя, только дай мне время. Риннон кивнула, отчетливо ощущая, как член внутри нее увеличивался в размерах, и послушно затихла, слушая размеренный ритм его сердца. В крепких объятиях Альмода было спокойно и уютно, усталое удовлетворение сковало тело, и Риннон закрыла глаза, провалившись в сон. Сквозь полудрему она чувствовала холод простыней, горячее тело, прижавшееся к ней сзади, ласкающие грудь, живот, плечи пальцы и жаркий шепот; твердость плоти, упирающейся в ягодицы, неутолимое желание волка и его член внутри, когда он вновь и вновь владел ею, к утру окончательно вымотав. И где-то далеко, на границе сознания, между его толчками и волнами наслаждения, она думала о том, что она вряд ли справится с неукротимостью волка даже если перестанет работать. Слишком слабой она была по сравнению с ним.