Пятый элемент

Она не отличалась разговорчивостью и до этого, а после случившегося стала еще немногословнее, тише, ровнее; уже не улыбалась как прежде и словно замкнулась в себе, никому не давая заглянуть глубже; все также усердно исполняла работу и старалась не оставаться с Эльхалой, подозревающей неладное, наедине. Ей не хотелось обсуждать свое падение, мысленно переживать неприятные моменты и открывать сердце кому-либо, потому что она искренне считала, что чем меньше она будет поднимать эту тему, тем скорее придет в норму и смирится с потерей невинности. Впервые столкнувшись с данным аспектом отношений между мужчиной и женщиной, она многого не могла понять, но искать ответов не собиралась, отчего-то испытывая жуткий стыд: перед прислужницами, Эйнардом, волками. Ей казалось, что они всё знают, и теперь видят в ней не только ведьму, но еще и падшую женщину, о которых иногда упоминал Учитель, вовсе не обвиняя их в непристойном поведении, а на их примере показывая Риннон, что нужно учиться чему-нибудь полезному, тому, что сможет прокормить ее в будущем. И она училась, допоздна засиживаясь за книгами, слушая каждое слово Учителя и благодаря богов, что они послали ей защиту в его лице. Потому что если бы не он, то кто знает, что бы с ней случилось — осиротевший в младенчестве ребенок был никому не нужен. Она совершенно не помнила родителей, умерших от черной хвори почти сразу после ее рождения, зато отлично помнила добрый взгляд Учителя, рассказывающего ей о свойстве трав, рисующего волшебные символы и показывающего, как в его руках зарождается древняя-древняя магия, восхищающая ее не меньше, чем появляющаяся после дождя радуга. Когда-то она была милым ребенком, сейчас же превратилась в поруганную прислужницу, загнанную в капкан, потому что, как бы она не отрицала, но желание жить было сильнее сожаления о потерянной чести. Именно поэтому она не пыталась уйти, не жаловалась и не причитала, с покорностью приняв удар судьбы и всеми силами избегая Альмода, показавшего свое истинное лицо — лицо зверя. Впрочем, что она ожидала от волков? Варваров, плюющих на чужие жизни. Риннон повела плечом, рана на котором еще не затянулись и при резких движениях давала о себе знать ноющей болью — если бы у нее были необходимые травы, то она вылечила бы укус за три дня, но север был слишком жесток не только по отношению к людям, а сделанная из произрастающей здесь гладонии мазь заживляла чересчур медленно, так что даже за пять дней воронки от зубов едва ли уменьшились в диаметре. Она могла дотянуться до них рукой, поэтому не просила ничьей помощи, и, спрятавшись в укромном уголке, сама обрабатывала раны. Только ничто не могло скрыться от зоркого взгляда Эльхалы, прекрасно знающей, что случилось, но не тревожащей Риннон дотошными вопросами. Она знала также, что девчонка не ночует в своей комнате и прячет завернутое в рулон одеяло с подушкой под широкими скамьями, куда старые прислужницы никогда не совали свой нос; знала, что она до последнего работала на кухне, дожидаясь, когда все уйдут спать, и устраивалась на этих самых скамьях, наверняка боясь подниматься наверх, где в любое время могла столкнуться с Альмодом; знала, что она набирала полное ведро теплой воды, а потом незаметно для всех, под предлогом стирки, выходила на улицу, где после ее посещения оставался пятачок растаявшего снега, а сама она возвращалась замерзшая и чуть ли не покрытая инеем; знала, что она таила в себе боль, закапывая ее все глубже и глубже. А еще Эльхала знала, что теперь ни один волк, даже самой горячей крови, не посмеет прикоснуться к ней или посмотреть с вожделением, потому что самка вожака была неприкосновенна. Она не теряла притягательного запаха, но после связи с Альмодом он предназначался только для него, и как бы ни были сильны звериные инстинкты, никто из воинов не решился бы ослабить над ними контроль. Риннон считала его чудовищем, а старая прислужница — спасителем, пусть и таким методом решившим ее защитить. Альмод ничто не делал просто так и, если он, наплевав на законы стаи, подчинил обыкновенную женщину, то значит рассматривал ее уж если не как свою пару, чего в действительности быть не может, то хотя бы как любовницу, статус которой давал Риннон определенные права. Первое из них и самое главное — неприкосновенность. Так что в ее положении их связь казалась наилучшим вариантом, вот только маленькая ведьма совсем замкнулась в себе, и Эльхала всем сердцем переживала, справится ли она — слишком равнодушен был ее взгляд, тиха речь, безжизненны эмоции. Она и сейчас выглядела потухшей, хоть Эльхала и рассказывала занятные истории, тем самым желая ее расшевелить. Но Риннон продолжала заниматься делами, перебирая засушенную траву и отделяя листья от стеблей, которые после измельчения превратятся в пряную приправу, полюбившуюся всем волкам. Она потянулась вверх, чтобы размять затекшие мышцы, но тут же зашипела от боли, когда раненное плечо дало о себе знать. — Что у тебя там? — подозрительно нахмурившись, спросила Эльхала. Она потянула руку к Риннон, но та резко отстранилась, поправляя ворот надетой на нее рубахи. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь увидел проклятый укус, оставленный волком. — Ничего, мышцы свело, — как можно более равнодушно ответила она, но не успела сделать и шага в сторону, как старая прислужница, проявив удивительную прыткость, вцепилась в ее рукав и потянула его вниз. Характерные следы зубов, испортившие идеально белую кожу, предстали ее вниманию, и Эльхала охнула, тут же возвращая одежду на место. А ведь она даже подумать не могла, насколько далеко зашел Альмод, поставивший на Риннон метку. Одно дело подчинить ее тело, а другое — навсегда оставить на нем следы своего присутствия. — Не говори никому, я прошу тебя, Эльхала, — жарко зашептала Риннон, схватив ее за морщинистые костлявые руки, кожа которых почернела от сажи. Она до ужаса боялась осуждающих взглядов, перешептываний, издевок, поэтому опасливо посмотрела в сторону работающих на кухне прислужниц, слава богам, не обративших на них внимания. Они продолжали выполнять свою работу, даже не прислушиваясь к тихому разговору. — Ты ведь догадалась, да? Эльхала молча кивнула головой, отчего-то упрямо поджав губы и на этот раз не понимая поступка Альмода, ведь такие метки ставят на свою пару, а Риннон не могла ею быть, ни в коем случае. Еще никто не мог обмануть природу. — Милая, моя хорошая, ты ведь не выдашь меня? — Риннон гладила ее по рукам, с мольбой заглядывая в глаза, пока Эльхала, скинув с себя задумчивость, не хмыкнула. — Ты что считаешь меня сплетницей? Наверное, впервые за последние дни Риннон улыбнулась, и вокруг словно стало светлее, даже пламя в камине затрещало веселее, когда, следуя по-детски наивному порыву, она обняла ее. Уткнулась в шею, зарывшись носом в шерстяной платок, накинутый на старческие плечи, и позволила себе слабость в виде слез, тут же стертых тыльной стороной ладони. Громкий, вызвавший вибрацию по стенам, хлопок двери, заставил всех повернуться на шум, и Риннон, как и другие прислужницы, ошарашенные появлением самого вожака, опустила голову, только старухи сделали это из-за благоговейного уважения, а Риннон от внезапно нахлынувшего волнения, смешанного со страхом. Она видела его впервые за все эти дни, так искусно избегая всяких встреч с ним и даже прекратив ночевать в своей комнате. — Выйдите все, — твердым голосом сказал он и встал невдалеке, прожигая поникшую девчонку пристальным взглядом. Старухи покорно исполняли приказ, и Риннон, будто опомнившись, тоже сделала шаг, но тут же была остановлена Альмодом: — А ты останься. И пока мимо ее проходила тяжело вздыхавшая Эльхала, она развернулась к столу и, чтобы спрятаться от неприятно тяжелого взгляда, вернулась к своему занятию. Ее руки мелко дрожали и, казалось, что земля под ногами превращалась в смрадную трясину, готовую вот-вот поглотить ее. Она чувствовала его бесшумное приближение интуитивно и все больше напрягалась, не зная, что ожидать от волка на этот раз. — Ты не ночуешь в комнате, — его голос раздался над самым ухом, и Риннон вздрогнула, продолжая упрямо смотреть на свои пальцы, порхающие над голыми уже стеблями. Его близость пугала ее, поэтому она еще больше вжалась в край стола, желая быть как можно дальше. В памяти яркими картинками всплывали моменты того вечера, и она глубоко задышала, пытаясь скрыть нарастающее смятение. — Тогда где? — он смотрел на нее сверху вниз, жадно вдыхая дурманящий запах и вновь наполняясь сильным желанием. Одно то, что ведьма была так близко, лишало его рассудка, и он не думал ни о чем другом, кроме как о ее теле, спрятанном в отвратительно мешковатой одежде. Всего одно усилие, и преграждающая доступ к нежной коже ткань окажется на полу. Теплое тело покроется мурашками. И ведьма сгорит в кольце его рук. Сгорит до тла и, может, избавит его от этого наваждения — обладать ею. — Здесь. На скамьях, — будто оправдываясь, произнесла она, и вскинула голову, ощутив его горячие пальцы на своих предплечьях. Он слегка сжал их и придвинулся ближе, почти вжав ее в стол, и теперь она уже наверняка знала, зачем он пришел — вновь надругаться над ней и использовать себе в утеху. Что-то обреченно грустное, липкое и неприятное коснулось ее сердца, сжало в холодных ладонях, а потом отпустило, позволив сделать вдох. Ядовитое равнодушие накатывало волнами и, чем больше они стояли в тишине, тем сильнее она замыкалась в себе, будто прячась от реальности в выдуманном мире. Там не было холода, волков и боли — только летний дождь, пение птиц и радуга над головой. И пока она думала о лете, Альмод склонился к ее шее и прикоснулся к ней губами, так нежно и аккуратно, будто боялся разбить стоящую перед ним ледяную статую. Влажный язык прочертил дорожку вверх, до ушной раковины, горячие губы обхватили мочку уха, тем самым вызвав волну мурашек вдоль по позвоночнику. Именно это прикосновение и вернуло ее обратно, потому что она ожидала чего угодно: боли, унижения, проявления власти, но только не этой вот приторной нежности. Разве губы мужчины могут доставлять удовольствие? Разве его руки могут быть ласковыми? Разве волк может удержать свою силу и не сломить ее? Может, оказывается, если усмирит в себе зверя. — Повернись, — без привычных приказных ноток прошептал он. По темным углам шуршали мыши, пламя, пожирающее смолянистые поленья, вторило им задорным треском, и только Риннон не могла произнести ни звука, будто проглотив язык. Все также молча, не умоляя и не прося, она развернулась к нему и устремила взгляд на его широкую грудь, частично скрытую под парадным плащом, заколотым на плече золотой пряжкой. Альмод изучал ее, молча разглядывая трепещущие ресницы, белоснежную кожу, пухлые губы, он видел ее растерянность, которую выдавала хмурая складка на лбу, неровные вдохи, то и дело прикусываемая губа. Она словно боролась с собой, разрываясь между любопытством и отрицанием. Она, до этого сталкивающаяся со зверем, не могла поверить, что сейчас перед ней стоит человек. Знала бы она, с каким трудом этот человек усмирял в себе волка, заковывая его в стальные оковы, обматывая толстой цепью и пригвождая к каменному столбу, чтобы он не смог вырваться и не выпустил острых, как бритва, когтей, готовых разорвать слабую плоть. Кончики пальцев невыносимо ломило, челюсти сводило судорогой, и Альмод нервно вдохнул, упиваясь близостью самки. Она упрямо не поднимала глаз, и ему пришлось обхватить ее подбородок ладонью, чтобы обратить на себя внимание. — Посмотри на меня, Кхира. И как только она сделала это, его инстинкты замолчали, покорно поджали хвосты, оставив победителем человека. У нее были до безумия красивые глаза, тепло-карие, с таинственным блеском, в обрамлении длинных ресниц; у нее оказались до неприличия нежные губы, когда он, осторожно прикоснувшись к ним большим пальцем, провел по ним от одного уголка до другого; у нее был до одури соблазнительный запах, и хотелось дышать, дышать так, чтобы грудь разорвало. Но все портил проклятый страх, затаившийся в каждой ее черте. — Неужели я настолько страшен, что ты даже посмотреть на меня боишься? — хриплым голосом произнес Альмод. Она списала его тон на возрождающийся гнев, тогда как он захлебывался в желании обладать ею. Риннон не ответила, попросту не успела, потому что он завладел ее губами, обхватил их своими и развел языком. Ненавязчиво сладкие, теплые и мягкие они были созданы, чтобы терзать их, прикусывать, слегка всасывать, но тут же отпускать, дабы по полной прочувствовать вкус. И пока он целовал ее, она не шевелилась, лишь вцепилась в его плечи пальцами, до побелевших костяшек, и прикрыла глаза, потому что его поцелуй, несмотря на все ее ожидания, был приятен ей, как и горячие, сжигающие ткань под собой руки, опустившиеся на талию и слегка сжавшие ее. Она не совсем понимала, что с ней происходит, потому что собственный организм подводил ее: внизу живота разжигалось горячее пламя, и дыхание становилось обрывочным, частым, ей отчаянно хотелось обнять Альмода за шею и прижаться к нему до невозможного близко, так, чтобы ребра к ребрам. Отчего-то она точно знала, что сейчас он не причинит ей боли, и что он пришел, чтобы подчинить ее, да, но уже другим способом, не силой вовсе. И будто в подтверждение ее догадок, он углубил ласки, проникнув языком в рот, скользнув ладонями под рубаху, которую уже успел выправить. Он гладил ее живот, сдерживая рычание, проводил пальцами по выпирающим ребрам, соскальзывал на спину, исследуя позвонки. Он неторопливо подбирался к упругой груди, при прикосновении к которой Риннон обронила глухой стон. Прямо в его рот, до боли сжав кулаки, когда его ладони зависли над ее грудью, будто специально затрагивая возбужденные соски, от трения ставшие твердыми. Кровь в ее венах разгоралась, стелилась лавой, и лицо вспыхнуло от стыда, когда Альмод отвлекся от ее губ и избавил ее от рубахи, зацепившейся воротом за волосы и распустившей их. Нагое тело покрылось мурашками, и Риннон смущенно прикрыла свою грудь, когда он сделал шаг назад и со свистом втянул в себя воздух. Сейчас в нем не было ничего из того, чего она так боялась, но именно это заставило почувствовать дикий стыд. Потому что она желала, чтобы он ушел, так же сильно, как хотела, чтобы он остался и помог ей избавиться от пламени внутри. Ведь это по его вине оно вспыхнуло. — Ты очень красивая, ведьма, — шепнул он, обхватив ее запястья и вынудив опустить руки. Коснулся ее груди, обвел выпирающие соски и двинулся дальше, к подрагивающему животу. Только когда достиг пояса штанов, остановился, вопросительно взглянув на Риннон, заметно напрягшуюся. — Не надо, — слова обрывками и крупная дрожь по телу, но он лишь подошел ближе, обнял одной рукой, крепко прижав к себе, а вторую запустил вниз, под ткань штанов, туда, где плоть наливалась влагой. Провел по складкам двумя пальцами и, не отводя взгляда от ее лица, проглатывая каждую эмоцию, скользнул между ними, задевая клитор. Риннон тихо всхлипнула, распахнув глаза от изумления — мало того, что она не испытала боли, так еще почувствовала волну жара, нарастающего с каждым его движением. И против воли хотела продолжения, сжимала мышцы, подстраиваясь под ритм ласк. Ей казалось внутри распаляется огненный шар, требует освобождения, готовится взорваться, и она запрокинула голову, закрыв глаза и ожидая взрыва. Онемевшие пальцы остервенело сжимали его плечи, припухшие губы жгло от поцелуев, и мир закрутился вокруг них, смешивая краски, стирая грани. Она напряглась до предела, предчувствуя освобождение, и с громким стоном расслабилась, обессиленно повиснув в его объятиях. Осознание произошедшего медленно заполняло ее разум. Его ладонь удобно расположилась на ее лобке, и Альмод не двигался, будто понимая, что для начала ей нужно прийти в себя. Но она уже пришла, поэтому с отвращением к себе уткнулась носом в его грудь и зажмурила глаза от стыда — как она могла с такой самоотверженностью принимать ласки того, кто когда-то надругался над ней? Неужели в ней не осталось ни капли гордости? Грудь Альмода ходила ходуном, сердце рвалось на части, но он не сорвался, не позволил себе грубости, наоборот, нежно провел ладонью по распущенным волосам, зацепил их кончики и, потянув вниз, вынудил Риннон поднять голову. В ее глазах стоял влажный блеск, щеки алели от смущения, а во взгляде плескался такой упрек, что он непонимающе нахмурился, думая, что он тому виной. Осторожно лишился близости ее плоти, проведя пальцами вверх и оставив лишнюю влагу на ее животе. — Ты вернешься ночевать в свою комнату, сегодня же. И этой ночью придешь ко мне, — сурово прошептал он, ощущая едкое разочарование от ее реакции. Лишь мгновение назад она была во власти его ласк, а сейчас смотрела чуть ли не с отвращением и упиралась в грудь ладонями, наверняка желая оттолкнуть. — И это не просьба, — отпустил ее резко, в один шаг, лишив опоры и своего тепла. Его лицо вновь стало строгим, голос жестким — вожак вернулся, и он, злясь на глупую ведьму, направился к выходу, по дороге сжав кулак и поднеся его к носу. Он унесет с собой ее запах, вкус и будет ждать ночи, чтобы взять свое.