Связанные

      — Ты действительно наивно полагаешь, что фанаты ничего не подозревают?       Харрисон говорит тихо и старательно отводит глаза. Ведет пальцами по ободу бокала, аккуратно качает в ладони. Под стеклом пузырится шампанское, легко поблескивает в ярком свете блестками-шариками. Оно нежно-золотистое и, как говорит этикетка, просто замечательное на вкус.       Пробовать его совсем не хочется.       — О чем ты?       В голове у Тома каша, а по жилам — вместо крови — истинно-ребячий восторг. Турне по миру чудится ему сказкой, чудесной, удивительной сказкой, и он почти не обращает внимания на то, сколько сил качают из него выступления и перелеты.       Хазу это не нравится.       — Например, о том, что ты очень палевно виснешь на мне на всех фотках. Или о том, что постоянно постишь в Инсту видео, где мы вместе. Или о том, что постоянно благодаришь меня в интервью. Что носишь...       — Понял, — Холланд лениво поправляет галстук, отставляет шампанское и меняет дислокацию на диване. — Можешь не продолжать.       Теперь он ближе, значительно ближе. Настолько, что видно каждую эмоцию в глубине веселых глаз.       Хаз замирает на секунду: ему просто нужно перевести дыхание, потому что в груди уже давно непозволительно тяжко, а поперек горла застрял массивный сухой ком. Том восхитительный, и пахнет от него так вкусно, что кружится голова: клубничным джемом, мускусом и новым одеколоном.       Решение расставить точки над i после очередного банкета в очередной стране, наверное, было не очень хорошим и продуманным.       — Харрисон, — глухо говорит Том и, обернувшись по сторонам, припадает на кожаную спинку, начиная шептать ему в самое ухо, — я не держу людей за идиотов. Тебе это отлично известно.       — Тогда к чему все это? — Хаз борется с дрожью вдоль позвоночника и усиленно таращится в ростовое окно напротив. — Взять хотя бы тот пост, что мы залили в сеть пять минут назад. Зачем он?       Огоньки ночного города, оказывается, такие красивые, что режут без ножа. Расплываются цветастыми пятнами, щекочут нервы.       В комнате душно, и чертов галстук — такой же, чтоб его, как у Тома! — сдавливает шею. Сложно дышать, а внутри, как назло, пусто, и кажется, что если Том ответит, Хаз не сможет связать и пары слов для реакции. Хорошо, что хотя бы Джейкоб ненадолго вышел из номера.       — Нам весело, — Холланд мило хмурит брови, и его голова, заваливаясь, сползает на плечо друга. — Чего ты загоняешься, чувак?       Он спокоен, умиротворен и совершенно не контролирует свои движения. Хазу от этого дурно: вихрастая макушка замирает на плече и спускается ниже. Том резко дергается, подминает под себя ноги, и как-то так получается, что укладывается калачиком прямо ему на колени.       Воздух застревает в легких.       — То, что думают люди — пустые домыслы, — Том смаргивает, а потом поднимает расслабленную руку и кладет Остерфилду на колено. — Ты же знаешь, что на самом деле у нас все иначе, а не как выходит с их суждений.       Очерчивает пальцами коленную чашечку, чуть елозит, укладываясь удобнее, и, повернув голову, оставляет легкий поцелуй на ляжке. Губы прожигают даже сквозь ткань, и Харрисон заливается краской.       Действительно, все иначе. Вместо вымышленных лежаний в обнимку у них быстрые перепихи в туалетах самолетов, вместо жаркого секса в гримерке — выходные, проведенные у туманного озера. Холланд любит делать все наоборот, и это не перестает поражать.       Вот ведь человек-открытие. Кажется, Хаз любит его именно за это.       — То есть ты не подогреваешь их?       Щурится недоверчиво и, помедлив, опускает ладонь в мягкие волосы. Зарывается, оттягивая мелкие прядки, ласкает неторопливо кожу головы. Смотрит, как чувствительный Том поскуливает от удовольствия, и улыбается.       — Может, самую капельку.       — Капельку?       Надавливает сильнее, а второй рукой опускается на шею. Пересчитывает выступающие над воротом идеально-белой рубашки позвонки, ведет линии от мочки уха и точками прикосновений отмечает родинки. Том закусывает губу, нетерпеливо дрыгает ногой и утыкается носом ему в брючину.       — Не помни штаны, ладно? Так все-таки: "капельку"?       — Может, и не капельку. Больше, наверное.       — Ты провоцируешь их, Том, — хмыкает Харрисон и обхватывает ладонью под подбородком. — В открытую.       Сжимает, чувствуя, как под тыльной стороной ходуном ходит кадык. Том возмущенно хватает ртом воздух, жмурится — до вереницы кругов под веками — и требовательно скребет раскрытой рукой по ноге Остерфилда.       Очень, очень чувствительный Том.       — Возможно, — выдыхает наконец, явно с трудом, и голос хрипит, как сорванный. — Провоцирую их точно так же, как ты, Хаз, меня.       Глаза раскрывает и рывком — прямо как свой гиперактивный марвеловский герой — прочь с коленей. Садится резко, но не соскакивает с дивана. Напротив: разворачивается, нависает над Харрисоном, придавливает к разбросанным подушкам весом своего тела.       Заглядывает в глаза сверху вниз, весь изогнувшийся, пластичный, горячий, как наваждение. Перевозбужденный, как настоящий подросток. А Хазу почему-то казалось, что они оставили этот этап позади.       — Выводишь меня, а потом бесишься, почему пощу тебя везде. Потому что, черт, ты весь такой, — глаза шальные, пьяные, так и мажут по лицу взглядом полубезумным, — сводящий с ума.       Сильное заявление. Хаз улыбается — шире, чем несколько минут назад — в полураскрытые, искусанные губы. Дыхание горячее, близкое, мятное опаляет ему щеки. Он бережно кладет руки на чужую поясницу, тянет на себя, заставляя оседлать бедра.       Они похожи на оборзевших и дорвавшихся друг до друга юнцов, но, если честно, ему плевать. Главное только, чтобы такое не попало в социальные сети — а то массового сердечного приступа не миновать.       — Люблю твои комплименты.       — Ты меня порой вынуждаешь, — Том опускается на руках на пару миллиметров, кусает за губу, касается решительно, но осторожно. — Это глупо, Харрисон. Перестань быть панически настроенной истеричкой.       — Истеричкой?       — То, что есть у нас сейчас, будет всегда, я гарантирую. И неважно, знают фанаты или нет, — Холланд целует, и это до умопомрачения, до крайности сладко и горячо. — Мою любовь к тебе это не изменит.       — Пообещай мне.       Хаз не очень хочет быть сентиментальным, но это Том, это его маленькое личное солнце, рядом с которым он просто не может вести себя по-другому. Остерфилд оставляет мокрые следы на его скулах и заглядывает в глаза.       — Пообещай.       — Обещаю, — у Тома на дне зрачков пляшут чертенята, а еще он щекочется носом и почти что смеется в поцелуй. — А теперь прижми меня крепче и повернись направо как можно медленнее. Джейкоб, кажется, давно стоит на пороге. Ты же не оторвешь ему руки за одну-единственную фотографию?