Связанные

      Харрисон забавный. Смотрит какую-то нелепую телепередачу, улыбается яркому экрану и едва-едва касается руками его ног под светлым пледом.       Будто бы не понимает: любое прикосновение делает Тому больно-хорошо.       — Он влюблен, — Том крепко сжимает телефон, будто бы якорь, держится за него всеми пальцами и делает вид, что действительно увлечен историей в Инстаграм. — Он чертовски сильно влюблен.       Хаз смеется в ответ — легко и небрежно, губами одними шепчет:       — Нет. Отстань.       Косит светлым глазом — и у Тома жилы внутри обрываются. И слова, что лелеет под сердцем годами, с языка срываются сами, совершенно непредсказуемо и стремительно.       — Я люблю тебя.       И искристый смех. Хаз все снова принимает за глупую, детскую шутку.       Том кусает губу, останавливая съемку. Наверное, это к лучшему. Наверное, это так, как должно быть. "Наверное" — как "хорошо бы нам в действительности не влюбляться".       У него на запястье давно уже знак — черная завитушка с драными концами, словно нервная, дерганая, отдаленно похожая на сердце. Она — как клеймо, как ошейник, и день ото дня ее путы на шее ощущаются только крепче.       Она — символ его принадлежности, недоступности.       Тому кажется, клеймо его задушит. Он просыпается ночами, чувствуя на губах привкус крови, слыша в ушах неприятный звон. Терновый венок, острые шипы, врезающиеся в кожу, и неопределенность.       Мама говорит, пора бы уже озадачиться поисками своего соулмейта. Так будет проще. Семье, обществу — всем, кроме него самого.       Метка на коже перестанет причинять боль, станет служить защитой, оплотом. И на душе — это все ее, мамы, слова — легче будет. Теплей. Будто место свое в мире отыскал.       Том ей верит. Верит — но молчит. Потому что рядом с ним — по жизни рядом — Хаз, светлый, лучистый мальчик Харрисон. Том не видит кроме него никого другого. Не хочет видеть — вопреки непреложным законам.       Его к нему тянет. Цепляет, как вилами, и тащит, дырявя живот, разрывая органы внутри, колошматя в пыль. Примагничивает. Это на уровне рефлексов, эмоций, трудно объяснить.       Том глотает по ночам жаркий песок, катает песчинки по сухому горлу и трет до красноты глаза. Он знает, что в этой войне — бесконечно — один против целого мира. Против правил. Против логики и физиологии.       Но он хочет — только Хаза рядом с собой. Не меченого, не ч у ж о г о, а своего, того, который в душе всеми корнями-нитями-струнами.       — Как... — говорить громко получается не сразу: после долгого молчания сводит спазмами глотку, но Том все равно пробует, — ... как там твоя метка? Она... не проявилась еще?       Хаз поджимает губы.       Это, должно быть, неправильно и болезненно — спрашивать об очевидном. Том иначе не может.       У него свербит, чешется, рвется под венами дикое желание, призрачная, каплями, надежда, что может быть, может, правда, они суждены друг другу? Ну, хотя бы немного?       — Странный вопрос, — веселость снимает как рукой, и Харрисон щелкает пультом. В комнате тут же становится тихо, пустынно, а напряжение тянет пырнуть ножом. — Ты же знаешь: ее нет. И если до моего Дня Рождения она не появится, значит, я порченный.       — Не говори так, — от страшных слов дергается нерв, один, второй, все вместе, и Том морщится, как от зубной боли. — Пожалуйста, не говори. Надо в клинику — там ведь, реально, там ведь действительно помогут.       Холланд видит его идеально-ровную спину — словно палку проглотил, — согнутые ноги, сжатые до побелевших костяшек пальцы. Хаз всем своим видом кричит: мне п л о х о, мне у ж а с н о, и это состояние никак не поправить. Не дави, не бей, не ковыряй загноившуюся рану. Н е н а д о. Прошу.       Тому неприятно на это смотреть. Ему хочется броситься вперед и накрыть своим телом, прижать к спинке дивана и спрятать. От всех, от всего чертового мира, что не удосужился свести их друг с другом, от своей собственной мамы с ее волнением, от несправедливых устоев.       Согреть, помочь. Метку выдрать прямо с кожей и выбросить прочь, чтобы остаться подле, таким же брошенным, неверным, изгоем.       Он на все готов. Правда. Ради Хаза — абсолютно на все.       — Метка... — Том старательно подбирает буквы, вылавливает их по одной в своей шумящей голове, строит в ряд, а они все распадаются, убегают, плывут, — она появится, слышишь? Я не помню такого, чтобы она еще у кого-то не... ну, ее не было.       Хаз улыбается — слабо так, почти незаметно, уголками губ. Он выглядит беззащитным, сломанным и одиноким, и ощущение его безграничной грусти рвет последние шаблоны. Рвет преграды, сносит с пути заслоны.       Том понимает: сейчас грянет тотальный звездец, совсем необратимый. Но ничего не может с этим поделать.       Его тело швыряет вперед как ударной волной, и он впечатывается в Хаза на полном ходу. Обхватывает руками и ногами, льнет плечами к плечам и в себя приходит только тогда, когда оказывается верхом на его коленях. Хаз смотрит снизу-вверх, и в глазах его — тревога, удивление, страх. Все вперемешку, плюс нотки чистого любопытства.       — У тебя она появится. Появится, и ты найдешь своего соулмейта.       — Им будешь ты.       Хаз облизывает губы. Они поразительно сухие, и, странно признаться, но Том представляет, как хорошо бы на них смотрелась его слюна. Или его пальцы.       Он с трудом находит в себе силы уточнить:       — Это вопрос? Или угроза?       — Это утверждение, — Хаз ласково касается ладонями бедер, осторожно, потому что в таком подтексте впервые, бережно оглаживает выступающие косточки.       — Хорошо, потому что я уже думал начать тебе угрожать.       Том склоняется ближе, и в нос ударяет чужой запах. Ландыш и карамель — необычное, но приятное сочетание. От собственной храбрости кружит голову, и сиреневый туман застилает обзор.       Он движется по наитию, наощупь — и глаза закрывает, нашарив чужие обветренные губы. В сердце екает: это оно. Так точно, так правильно.       Так по-особенному, что воздух стопорится в легких. И это тоже впервые — ощущение того, что задыхаться приятно.       Хаз пускает его язык, а потом хватает ртом воздух и в перерывах срывается на загнанный хрип:       — А если... если она правда?..       — Она появится. Такая же, как у меня. Поверь. Обещаю.       Том соединяет их руки — свободные и те, что должны быть мечеными. Прижимается клеймом к холоду кожи Харрисона, тихонько елозит по коленям, стараясь не стонать. Притягивает к себе ближе.       И — вдруг — чувствует: жжение, легкую боль. И запах ландыша и карамели, что просачивается буквально в кровь. Неискоренимо глубоко.