Связанные

      — Ты глупенький или да?       То, что Харрисон смотрит на него из-под бровей лукаво и слегка пьяно, сбивает с толку. В смысле, Том, конечно, привык, что они всегда идут друг у друга на поводу и поддерживают любые глупости, но сейчас... сейчас — это что-то новое.       Насколько он близко. Насколько интимна атмосфера между ними. Насколько волнуется что-то внутри при взгляде на светло-серые, лучистые радужки.       Его реакция. Это несколько... смущает.       Том роняет лицо в ладони, а потом на мягкие подлокотники кресла в этом чертовом вагончике. Сердце в груди бахает, как ошалелое, и кажется, что высота — единственное, способное спасти. Он ждет-не дождется предупредительный гудок и резкий визг колес о мини-рельсы.       Хаз смеется, натягивая очки, и Том чувствует его пальцы на своей коже. Они выплясывают нежный вальс, переходят плавно на крышесносящее танго.       — Точно, глупенький.       — Ой, отвали! Подумаешь, проштрафился...       Холланд зарывается глубже в черную кожу обивки, вдыхает всю гамму запахов этого волшебного уголка мира, так болезненно смахивающего на Диснейленд. Сладкая вата, свежескошенная трава и парфюм Хаза — нотки горечи и вязкой пряности. Ему нравится.       Все из этого букета — такое разное, но совместимое — нравится. Особенно Харрисон.       Вроде бы это должно пугать.       — Тем, что полез целовать меня перед запуском американских горок?       Остерфилд толкает локтем, потом чуть ласково заглаживает ранку. Не упускает удовольствия пригладить светлые волоски на предплечье. Совершенно необоснованно запускает волну мурашек.       Это нормально, что Тома будоражит и слегка трясет?       Он с трудом собирает мысли в кучу, пытаясь осознать себя в пространстве, и копит меткие, колкие слова на достойный ответ. Поднимает лицо — ну же, Холланд, ты же Человек-Паук, ты ничего не боишься! — и, потерявшись в отблесках солнца на темных очках, утопает. В ямочках-трещинках в уголках рта Харрисона, в его теплой улыбке. В выражении лица, которое "я не злюсь". Которое "ты пытался, братан".       Интересно, Том хорошо пытался?       — Н-наверное?       Харрисон смеется прямо под предупредительную сирену и не успевает ответить, потому что вагончик взмывает ввысь, вихляет металлическим задом на крутых виражах и трясет их так, словно собирается выдернуть из живота по почке. Том сцепляет зубы, вцепляется ладонями в общую для их мест перекладину и упорно гонит прочь бешеные мысли.       Он видит близкое, прямо у горизонта, море, резные облака в приятно-голубом небе, ощущает, как ветер путается в одежде и зарывается среди прядей. Он взмывает — все выше и выше, — совершенно не испытывая страх. Он летит — ровно до того момента, как на пике Хаз накрывает его ладонь своей. Накрывает тыльной стороной, греет пальцы, не отпуская.       Сердце пропускает удар и, обломав все крылья, забирается в пятки.       У них ведь — правда — всегда было что-то такое опасно граничащее между дружбой и любовью, но сейчас... сейчас это край. Однозначный конец. Точка невозврата?       Харрисон наклоняется ближе, обдает горячим дыханием ухо и кричит, срывая горло, прямо в шею.       Это нормально, что Том представляет его сорванные стоны?       После остановки он так и не выпускает ладонь. Скребется пальцами по жизненным линиям, таскает за собой по другим аттракционам, а после — по кафешкам и магазинам. Слепляется пальцами воедино, когда добираются до отеля.       Подносит к губам.       — Что же ты не долез?       Том сглатывает перед тем, как переспросить. Слюна в горле сухая и теплая, и ему действительно трудно. Думать здраво, трезво смотреть на то, как Харрисон стягивает очки на нос, пробирается под ребра своим сканером-взглядом. Ему практически плохо.       Но это в порядке вещей, да?       — Что, прости?       — Что же ты полез целоваться — но остановился? А, Чувачок-Паучок?       Хаз улыбается, высовывая язык. Улыбается, проходясь им вдоль костяшек. Улыбается, поддевая ремень чужих брюк.       Б о ж е п р а в ы й.       — Закончилась мстюновская храбрость, м?       Том ловит за хвост убегающее сознание.       — Надо было все-таки дожать до конца, — заключает Остерфилд.       И дожимает: кладет руки на бедра и толчком оказывается ближе, практически вплотную, гладит подушечками пальцев по ключицам, забираясь под футболку. Ненавязчиво ловит за подбородок и прижимается к губам.       Это — то, что пугало, смущало, билось в голове ошалелой зверюшкой — происходит у них на развороченной в пух и прах кровати.       Том уверен, что оно — лучшее, что случалось с ним с того момента, как он впервые увидел Харрисона. Он, кстати, дрыхнет рядом, уткнувшись лицом в подушку и привалившись к обнаженному боку.       Холланд ерошит его блондинистые волосы и думает, что это — не предел.       Определенно.