Связанные

      Харрисон закрывает глаза — смотреть на Тома сейчас попросту опасно.       У него ярко подведенные губы, истрепавшаяся белая ткань на сильных запястьях и миленький узкий корсетик. Набор джентльмена, чтоб его. Том вышептывает слова песни, крутится по сцене в такт и просовывает зонт между крепких ляжек. Улыбается: до церемонии награждения еще далеко, но он уже ощущает себя победителем.       — Said I'll always be your friend.       А Хазу стремительно плохеет. Он вцепляется пальцами в перила VIP-балкончика и старается высчитать пульс под кожей. На изнаночной стороне век — красные мутные круги, мерещится накрашенное красивое лицо. Лицо Тома.       "...я всегда буду твоим другом..."       После подобного это трудновыполнимо. Сердце стучит где-то в глотке, и совсем пусто в дурной голове.       — Took an oath I'ma stick it out till the end.       Харрисон переводит дыхание — "ты сможешь, мужик, осталось полторы минуты гребанного сердечного апокалипсиса" — и поднимает взгляд.       Зря. И очень не вовремя.       Холланд приседает, дергает задницей и подмигивает камере. Зонт ему словно шест, и это смешно и грустно одновременно — то, как полыхают собственные щеки. Харрисон не чувствует стыда, он знает, что победа достанется Тому, слишком легко, но вполне заслуженно. Все ведь любят его, солнечного мальчика.       Все ведь его хотят. Это очевидно.       — You can stand under my umbrella.       Но Хаз — он же другой. Он же хотеть не должен?       Манящий припев медом льется в уши и туманит остатки разумного. Сглотнуть — как невыполнимая миссия.       — Заглянешь к нему под зонтик, а? — смеется Гарри, брат Тома, и Остерфилд чувствует, что его ведет.       "...ко мне под зонтик..."       Он запихивает противно-саркастичное "а зонтик ли ты имел в виду?" обратно в горло и пытается справиться с сухостью на языке. Жар стекает с щек ему на подбородок, заползает на шею и плечи. Он горит — весь, целиком и полностью, — и вряд ли этот пожар из тех, что можно потушить водой или алкоголем.       Том выглядит иронично-игриво там, на сцене, в этих кожаных шортиках и с походкой царицы. Выпендряется перед Зендаей, прогибает спину — ну точно кошка. Черные жесткие волосы парика лезут в глаза, но взгляд можно разглядеть даже отсюда. Абсолютно пьяный, шальной.       — Come into me.       "...войди в меня..."       Хаз отстраненно думает о том, сколько маленьких и не только девочек сойдут благодаря этой перепевке с ума. Наверное, едва ли не вся планета.       Ведь они впервые увидели на сцене не мальчика-лучика, а мальчика-порно, и это зрелище точно привело их в полный восторг.       Том выставляет бедро, упирает руку в бок, весь его вид будто бы демонстрирует "ну и что ты теперь скажешь?". Это звучит и смотрится как откровенная провокация — и Харрисон не знает, кому она адресована больше: ему или Зендае, у ног которой простирается, как сучка, Том.       Он всего лишь заново учится дышать. Получается с трудом, если предельно честно.       Гарри толкает его кулаком в плечо, и это словно добродушный жест вездесущего братца. Хаз наверняка прокололся где-то раньше, раз мелкий-Холланд настолько доволен происходящим.       — Это чертова коалиция против меня? — спрашивает он севшим шепотом, потому что голос давно на нуле, внутренний огонь выжег его нафиг и принялся за другие органы. — Так ведь?       — А?       Гарри делает вид, что ничего не замечает, и это точно знак. Все совсем безнадежно.       Харрисон решает прожечь взглядом потолок, люстру, лица других посетителей. Все подряд и всех вокруг, лишь бы не смотреть на Тома.       — Ничто не помешает нашей любви, — надрывается, подпевая, над ухом Гарри, губы изогнуты в предательски-хитрой улыбке. — О, боги! Смотри!       Смерти подобно — просто посмотреть на сцену. Сердце заходится в протестующе-предупреждающем кульбите, но Хаз, конечно же, делает все совсем наоборот. В последний, наверное, раз.       — So go on and let the rain pour.       Он видит, как Том зачерпывает воду на площадке, фонтан искрящихся брызг и внимательный, совсем трезвый вдруг взгляд, обращенный к нему. Глубокий и такой пронзительный, что вообще не спрячешься. Хаз кусает губу, он, должно быть, проиграл еще тогда, когда согласился участвовать во всем этом безумии.       Том разводит ладони, и дождь обрушивается ему на голову. Крупные капли на светлой коже ослепляют, и у Харрисона рябит в глазах от пестроты и острого чувства, будто его раскусили. Поймали с поличным.       — I'll be all you need and more...       Остерфилд щурится, моргает, но громкая музыка ударяет по ушам, и дальше все сливается в единую круговерть звуков, ароматов и движений. Весь мир словно сжимается до размеров одной фигуры — Тома, — и Харрисон видит во всей четкости и ясности только его мощное, прекрасное тело.       "...я все равно буду для тебя всем и даже больше..."       С этим и не поспоришь. Смысл?       Хаз стискивает руки на перилах до побелевших костяшек, когда Том опускается на четвереньки и крутится в блестящих лужах. Сердце, обезумевшее и ослабевшее, останавливается на миг, два, три. Он хлопает глазами, как рыба на берегу, и хватает ртом горячий, обжигающий воздух, стараясь вернуть себе душевное равновесие.       Но оно разбивается вдребезги. Потому что Том прикусывает кончик пальца, потому что смотрит страстно и жарко. И Харрисон уже допускает мысли, что все это — только для него.       — Under my umbrella-ella-ella-eh...       Его мокрые плечи и колготки в сеточку отпечатываются в мозгу. Хазу не нужно гадать — теперь, каждую чертову ночь подряд, они станут, они обязательно будут ему сниться.       "...ко мне под зонтик..."       Он хлопает громче всех на этом гребанном крохотном балкончике только чтобы заглушить стук своего ненормального сердца. Том улыбается счастливой улыбкой, и Хаз убеждает себя, что ради нее можно и потерпеть. И даже пройти все круги Ада под названием "Umbrella" заново.       Когда-нибудь. Не сегодня. Иначе он точно откинется прямо здесь, в VIP-партере.       — Как ты? — смеется Гарри, когда они идут по коридорам съемочной площадки к гримерке. — В порядке?       Харрисон выбирает самое безучастное лицо из всех, которыми он владеет, только чтобы выдать:       — Моя голова. Она болела. Во всем виноваты магнитные бури.       Гарри, конечно, не верит ему ни на грамм — но он прав. Кого в XXI веке разведешь такими отмазами? Точно не Холландов.       — Я был хорош? — с порога ошарашивает Том и все никак не может перестать улыбаться.       А это опасно. Опасно, потому что Хаз не в состоянии оторваться от его улыбки, от ляжек, затянутых в тонкую черную сетку, и узкой белой полоски на шортах. В голове эхом и на все голоса раздается Рианна. Пожалуй, это первый раз на памяти Харрисона, когда он совсем не рад ее песням.       — Это точно не трусы? — он уходит в защиту: иррационально глупую и нелепую, это уж точно.       Но она ему необходима — ведь огонек в глазах Тома разгорается все ярче.       — Я... я подожду за дверью.       Гарри хлопает дверью прежде, чем Хаз успевает выскользнуть за ним вслед, и он чувствует себя как в ловушке.       — Что... — Том еще не снял свой костюм, только скинул парик, и все это ужасно, просто ужасно. — Что бы ты не задумал, Холланд, это плохая идея. Тебе через минуту снова под софиты выходить, завершать программу. Говорю тебе как твой менеджер!       Харрисон срывается на низкие, хрипящие ноты, стоит только Тому подняться. Помада играет малиновыми бликами на его губах.       До полного падения остался один шаг.       — Нас подождут.       Рот Тома на вкус как черешня и теплый летний дождь, а его руки совсем не устали после танца. Он крепко впивается пальцами в плечи Хаза, притягивает к себе и, забираясь на высокий стул, овивает ногами за поясницу. Сползает ладонями по спине и вдруг хватает за запястья. Харрисон вздрагивает от прикосновения — он слишком ошарашен поцелуем.       Тянется отстраниться, но у Тома слишком юркий язык и жарко внутри, и сделать шаг назад нет никаких сил. Он ощущает под пальцами чужую кожу, после — ткань колготок. Том кладет его руки себе на бедра и прижимается ближе, всем телом, и это катастрофически хорошо.       Черная узкая сетка на ощупь такая же горячая и мокрая одновременно, как и сам Холланд. Харрисон сжимает его крепкие ляжки, прикусывает нижнюю губу в поцелуе. Ему сейчас хоть Третья Мировая — он все равно не сможет оторваться.       Его персональная Рианна разводит колени чуть шире, у нее внушительный стояк и отдающие рыжиной волосы. Ночью он надеется заглянуть под ее зонтик.       Вряд ли она будет против.