Связанные

      — Хэй!       Он вздрагивает всем телом. Сначала, потому что едва не выронил телефон из рук, растянувшись на скользком полу аэропорта. Потом — от звуков е г о голоса. А уж затем — от того, что увидел е ё в кадре.       Рядом с н и м. Может, зря позвонил?       — Харрисон! — Том вспыхивает улыбкой прежде, чем успевает взмахнуть ладонью.       Какое облегчение: о н все еще рад его видеть. Но рядом с ним о н а — не забывай об этом, Хаз. Все теплые деньки остались в прошлом.       — Как долетел?       Длинная история с стюардессой и пролитыми напитками, такая вроде бы забавная и смешная, которую неимоверно сильно хотелось рассказать, застывает поперек горла. Харрисон тщательно подбирает слова:       — Рим встретил меня дождями.       Вспоминает, что он вроде бы вежливый и весь из себя такой правильный. Добавляет:       — Привет, мелкие.       И сквозь зубы:       — Привет, Зендайя.       О н а улыбается ему ярче солнца. В том ничего странного — в доме Тома любой засветится от счастья.       Холланд тянет губы в удивленную "о" — ему явно непривычно видеть Хаза таким: чересчур собранным за пределами съемок, взъерошенным и злым одновременно. Какая жалость, что о н так хорошо научился его чувствовать. Забираться прямо в душу — а ведь Хаз помнит то время, когда он этого не хотел и искренне смеялся над жизнью.       Ему правда казалось, что он никогда — ни-ког-да — не влюбится настолько с головой, что хоть топись. И, главное, в кого?       В того, рядом с кем о н а.       — Что-то случилось? — Том спрашивает, дергается вперед всем телом, и даже стол для него не преграда. — Эй, Хаз, что с тобой?       Харрисон видит мелькнувшие в воздухе подошвы ботинок, узкие джинсы и вырез свитшота. В другое время он бы загляделся — но Зендайя по-прежнему в кадре, пускай даже за спиной Тома. Впрочем, так даже страшней — он один в этом чертовом Риме, а она в на удивление радужных окрестностях Лондона, с ним и его семьей.       — Я в порядке, — улыбка дается с огромным трудом. — У меня показ вечером, немного устал.       Ведет пальцами по воздуху, стремясь изобразить что-то неуловимое, что-то, что передавало бы его "загруженность". А в мыслях — только ямочки у Тома на щеках да его острые ключицы. И под пальцами — будто бы его мягкая кожа.       Больно.       — Точно?       Прозорливый, внимательный солнечный мальчик. Щурится так, что сводит дыхание, и Харрисону бы впору его ненавидеть. Да вот только никак не получается, даже после того, как ломаются от тоски и осознания жилы.       — Да, бро, я точно в порядке. Просто хотел отзвониться, как буду на месте. Я... не хотел вам мешать.       Гарри за спиной Тома корчит гримасы, приставляет ладонь к виску. Два пальца — мысленный выстрел. То ли Зендайя им не по вкусу (а это исключено), то ли он слишком хорошо представляет, что происходит с Хазом.       Внутри, конечно. Не снаружи.       — Ты никогда не мешаешь, брось, — Том улыбается, и улыбка эта, что все так же ему адресована, полна заботы и ласки. — Мы уже очень скучаем. Все м ы.       Он подбрасывает мобильник вверх, и перед глазами у Харрисона уже вся комната. Пэдди, Гарри... З е н д а й я. Кивнуть ей — это словно добровольно шагнуть в пучину.       — Да, я вижу. И... я пойду, пожалуй. Тайминг, ну, ты понимаешь.       Бросить пару ненужных фраз, чтобы запутать — глупо, но так тянет на победу. Над самим собой. Что не сломался, не высказал, как на духу, почему слишком больно. Что по-пы-тал-ся порадоваться.       Они же, все-таки, лучшие друзья. Почти братья.       Не больше. Не забывай, Харрисон: о н а. С безусловно красивым именем, с безупречной фигурой и ясными мозгами. Такая волшебная, удивительная, космическая. Д е в о ч к а.       Е г о девочка.       И именно по этой причине он никогда не будет твоим м а л ь ч и к о м. Так уж устроен мир, без обиняков.       — Удачи, — Том все еще держит, приматывает к себе глазами, словно силится вот-вот что-то сказать, но Хаз больше не в силах. — Пока, братан.       — Пока.       Добавить "чувак" — легкое и пространственное — не получается.       Харрисон нажимает на кнопку, отключая связь. Смотрит на дождливое римское небо, на крупные капли, ползущие по стеклу зала аэропорта. Прикладывает ладонь к прохладной грани — будто пытается впитать всю влагу в себя. Чтобы она была снаружи, на светлом пальто.       Не внутри.       Телефон в кармане вибрирует от сообщений. Наверняка, это Том — с пожеланиями и своей в душу залезающей поддержкой. Или, может, Гарри — уж этот чертяка точно раскусил его на раз-два.       Харрисон обещает себе посмотреть их вечером, не сейчас. Сейчас — опасно. Сорвется. Как потом на подиум с распухшей от слез рожей?       — Черт!       Бьет кулаком по стеклу, а потом резко опускает руку на бедро. Успокойся, держи себя в руках. О н все равно не твой — не был и не станет.       Он — е ё.       И с этим пора смириться.       Да только вот сердце отчего-то бьется все реже. И совсем тяжело дышать.       Дер-жись, Харрисон. Тебе не в первой.