Связанные

      Фотографии Харрисона гуляют по сети.       Они путешествуют уже не первую неделю — красивые, разноплановые, яркие кадры, — и на каждом Остерфилд: само обаяние во плоти. Современный джентльмен.       Восходящий герой.       У Харрисона глубокий взгляд, и профессиональная рука фотографа выхватывает его с любого ракурса. У Харрисона артистичные руки — такие тонкие, с длинными ловкими пальцами. Небрежно зачесанные локоны. Мягкая улыбка.       До боли родные черты.       Том, впервые наткнувшись на кадры, не может заставить себя сделать вдох. Он заторможенно листает оцифрованные картинки: приближает и удаляет, рассматривает детали, будто пытается по памяти и через телефон отследить каждую знакомую черточку. С трудом переваривает.       Это он: его друг/напарник/почти-что-брат. Это Харрисон.       И он наконец-то стал достоянием практически целого мира.       Целого мира — не только Тома.       Голову сводит спазмом. Рука сама собой замирает над клавишами быстрого набора. Том думает: испуг — глупое чувство. Абсолютно иррациональное, неуместное. Он, в конце концов, взрослый человек. Они — взрослые люди.       И то, что дороги расходятся, судьбы меняются, для них не в новинку.       Этого не надо бояться. Это совершенно нормально. Они ведь обещали друг другу когда-то, когда Харрисон, улыбаясь, уходил с должности менеджера, не делать глупостей. Поддерживать связь. Быть опорой. Не жадничать.       А Том... что делает Том?       Собирается позвонить, закатить нелепую сцену? Приревновать то, что, по сути, никогда ему не принадлежало? Выставить чек?       Том сжимает зубы. Слюна на языке слегка отдает сталью. Харрисон с фотографий наблюдает немного с укором, немного — с тихим, смиренным умиротворением. Том сворачивает вкладки, гасит экран.       Через несколько секунд зажигает снова.       В его движениях чувствуется лихорадка, эмоциональная, лишенная всякого смысла поспешность. Куда ты торопишься, Том? Точно ли ты уверен, что тебя ждут? Что тебе будут рады?       Набирая известный до последнего знака номер, он слегка дрожит.       Харрисон отзывается после пары гудков.       — Приве-е-ет, приятель, — его хриплый со сна голос слегка горчит.       Том облизывает губы. Со свистом вздыхает. Говорит:       — Хорошая получилась штука.       — Что? О чем ты?       — Сериал. Мне он правда понравился. И твой Лео — что ж, мы оба всегда знали, что ты та еще холеная аристократия.       Харрисон низко смеется. На заднем плане слышна негромкая музыка, и Том прислушивается: нет ли там посторонних голосов? Вместо них он буквально слышит улыбку Хаза.       — Спасибо за похвалу, приятель. Я... я хотел услышать ее от тебя.       Том кивает. Потом исправляется:       — Не за что. Да, конечно. Ты этого заслуживаешь. И это честно. Вот.       Хаз снова хмыкает — добродушно и тихо, и это настолько интимный, доверительный звук, что Том слышит стук своего сердца где-то в горле. Он думает: надо сказать правду. Пожелать успеха. Похвалить ту фотосессию, где Харрисон на улице и все вокруг в цвету. Тому она действительно приглянулась больше других.       Он думает о безусловном множестве вещей — маленьких и больших, но абсолютно точно связывающих их вместе. Может, Харрисону стоит о них знать? О том, как он ценит все дни карантина, проведенные под одной крышей? О том, что на каждых съемках без него вспоминает старые времена, когда все было иначе? О том, что, возможно, ему давно хотелось, чтобы они были чем-то большим, чем просто близкие друзья?       Хаз рушит все планы коротким:       — Приезжай.       И в этом слове столько недосказанного. Жгучего. Режущего наживую.       Том сглатывает. Вскользь оглядывает темную кухню, где задержался зачем-то, позабыв про открытый сок и немытые чашки.       — Обязательно.       — Сегодня же.       Том снова кивает. В трубке — гудки. На экране высвечиваются недавно просмотренные фотографии. Харрисон на них — красивая, утонченная модель с влекущими глазами. Но лишь для Тома, пожалуй, они всегда полны настоящих чувств. Весь мир его таким никогда не узнает.       Конечно, если он не упустит свой шанс.