Связанные

      Сначала Том пишет поздравление для Инстаграма. Оно смешное, с намеком и весьма милой фотографией; буквально символ дружбы и привязанности.       Хаз улыбается, когда телефон пиликает уведомлением, и привычно набирает в ответ несколько ласковых фраз и кучу разномастных смайликов. Ему нравится, пока у них все вот так: максимально утрированно, но при этом легко и поверхностно. Больше шансов, что настоящее останется в безопасности.       Потом Том переходит в личные сообщения. Он засыпает его кучей общих кадров (кажется, в них отражен весь общий путь) с забавными приписками. Хаз терпеливо разбирает их, вчитываясь в каждую строчку — он давно привык к такому Тому: Тому-лучику, Тому-батарейке, Тому-зажигалке. Но вот то, что Том может быть еще и внимательным, осторожным, трепетным малым вновь и вновь становится для него открытием.       Том пишет:       » Я успел сфотографировать тебя спящим.       И скидывает засвеченное фото, где полуобнаженный Харрисон стекся куда-то вбок по кровати. Под фотографией настоящим скопищем вырастают трогательные подписи.       Харрисон (хм, странно) чувствует, как сердце уносится куда-то прочь. Это вроде бы ожидаемо — наличие в фотопленке Холланда подобных кадров, — но все равно как-то крайне лично. Харрисон ловит убегающую челюсть и, пока у ног терпеливо крутится любимый пес, набирает:       > Ты засранец.       Звучит безобидно.       И Том, естественно, набирает ему, чтобы рассказать об этом вслух. Он смеется невероятно теплым смехом, когда выдавливает из себя:       — Я выбрал самое невинное фото, — и словно в подтверждение своих слов присылает еще два кадра.       Харрисон понимает: у него алеют уши, и это кошмарно. Быть тонкокожим человеком по жизни и так не очень-то и просто — постоянно сгораешь, все венки на виду, любой синяк вспыхивает ярко-ярко, — но вот быть смутившимся тонкокожим человеком хуже. Еще минуту, две, и он станет похож на вареного рака, если Том продолжит провоцировать.       — Нам стоит поговорить о том, что ты делаешь компрометирующие фотографии. Это незаконно.       Том фыркает в трубку. Конечно, угрозу подобного детсадовского уровня он не берет в расчет, а на большее у Хаза сегодня сил отчаянно не хватает. Поэтому он позволяет себе расслабиться и слушать голос, по которому слишком легко соскучиться. Том шепчет:       — У меня куча дел, — немного извиняясь, немного издеваясь. — Но вечером...       — Брось, ты по уши в работе, — отмахивается Харрисон, лениво наблюдая за тем, как его семья возится на заднем дворе. — Это вовсе необязательно.       — Нет! — Том реагирует резко, и Харрисону не нужно видеть, чтобы представлять, как он взмахивает в этот момент руками и каким волнительно подвижным становится его лицо. — У тебя праздник. Ты мой друг. И...       Он замолкает, будто надеясь, что Хаз сам достроит смысловую цепочку, но Остерфилд предпочитает промолчать. Сегодня и правда его день, и сейчас ему хочется, чтобы именно Том произнес то, о чем они говорят лишь периодически и исключительно там, где мало людей. Потому что свое — ближе к сердцу, и самоутверждаться, выставляясь напоказ, как-то не в их натуре.       — Твою мать, Хаз! — Безусловно, Том догадывается о маленьком коварном плане. Судя по звуку, он устало трет переносицу, и на мгновение его голос спускается на октаву, но потом вновь бодро прыгает вверх. — О-кей! Я скажу. Ты слышишь меня? Я скажу это, ага. Вот в сию секунду. Я хочу быть рядом с тобой сегодня. Смотреть на тебя, держать за руку. Трогать. Снова заснуть в твоей кровати. И, видя, как ты, пьяный и домашний, засыпаешь у меня под боком, думать: нет, нет, мы не друзья, и никогда ими не были. И что наша тайна — это что-то глубоко интимное, и я обманываю других не потому, что я плохой человек, а потому, что мне мало тебя, и я не готов делить тебя с целым миром. И я дико, просто невероятно страшно по тебе скучаю. И именно поэтому я сегодня буду у тебя. Обещаю.       Харрисон заставляет себя выдохнуть где-то на середине заполошной тирады. У него нет проблем с принятием, и то, что Том говорит, оставляет внутри тяжелый, но приятный след. Хотя поверить — все еще трудно. Что Том — человек-солнце, человек-свет — выбрал когда-то именно его. И продолжает выбирать. Снова. И слова произносит такие, о которых, наверное, мечтает каждая вторая девушка на чертовой планете.       И это фантастически.       Харрисон медленно отсчитывает до пяти — а потом стыдливо прикрывает рукой заалевшие кончики ушей. И сбивчиво шипит в динамик:       — Господи боже, скорей приезжай. Хочу поцеловать тебя больше всего на свете.       Том, наверное, кивает, потому что в трубке наступает тишина. Потом торопливо исправляется:       — Да. Ага. Хорошо.       И сбрасывает звонок, будто произнесенное обожгло им обоим щеки, а еще эндорфином бросилось в кровь, и думать или болтать дальше как ни в чем ни бывало сложно. Абсолютно не получается.       Харрисон после гудков в трубке еще несколько минут сидит, не двигаясь. Переваривает. Уговаривает, успокаивает собственные нервы: ну же, все в порядке, потерпите немного. Вечером будет он приедет, он же обещал.       На всякий случай делает селфи. Будет что потом выложить в сеть. Просит сестру щелкнуть еще с удобоваримых ракурсов. Та откликается, но между кадрами язвительно замечает:       — Ты словно не здесь.       Харрисон усмехается уголками рта.       Конечно, не здесь.

***

      Том жадно обхватывает его поперек груди, как только переступает порог. Они надежно спрятаны от всего мира за крепкой входной дверью, и теперь стесняться, опасаться совершенно нечего.       Том жарко целует, слизывая с губ отголоски пепси и рома, хихикает:       — Решил пойти строго по моему сценарию?       Но Харрисон вместо ответа сильнее прижимает его к себе. И отпускать в ближайшие пять-семь часов не собирается.       Он так соскучился.       Он так ждал.