Переворот экспромтом

      Что на вечернем небе делает почти прозрачный месяц, Чимин не понимает. Когда он снова оказывается на заднем сидении, а небо перекрывает потолком, Чимин понимает только то, что все — совершенно все проблемы человеческого мира — упираются в разговоры. Каждый, кто раскрывает рот, не двигает им до конца. Вот и получается, что Чонгук про Тэхёна не договаривает, у мафии извечные попытки кого-то убить, лишь бы этот кто-то меньше разевал пасть, а Чимин о вылетевших из своих губ словах даже не подумал.       Ну хоть один раз, забираясь вглубь пещеры, он подумал о том, что там опасно и что градус этой опасности они с Юнги договаривались обсудить? Может, смогли бы предостеречь Чимина от бездарного и глупого спуска без страховки и троса, ведь отбитой голове, которая еле слышит и дальше своего носа не видит, уже думать не о чем. Думать надо за неё, хотя теперь уже поздно. И дело уже совершенно не в этом.       Со вздохом из покусанных губ что-то в мозгу отключается. Возможно, последний предохранитель. Или мозг наконец-таки схлопнулся от тупости и извечного хаоса. Просто Чонгуку нужно было о Тэхёне договаривать и не хлопать своими большими блестящими глазами как невинный олень, чтобы теперь им не был сам Пак. Волнующийся, избитый и, возможно, так ничего и не добившийся, кроме парочки головорезов, теперь мечтающих с ним что-то сделать. Чимин до сих пор не понимает, зачем он им, да и то, что они ему там предлагали и на что он в итоге соглашался, в градусе паники Пак уже не помнит. В том состоянии он мог бы и родину за грош пообещать.       Чимин стонет, опуская голову на ладонь. Почти воет. Тут же хмурится, резко от неё отпряв: болит всё. Кожа горит. У него точно на лице где-то синяк. Или лицо — один огромный синяк. Вместе с телом: дышать-то трудно. Двигаться тоже, прислониться к чему-то — как к раскалённому металлу. Отгородиться — легче лёгкого.       Нельзя.       Мигающий огонёк на приборной панели поддакивающе пиликает. Чимин сглатывает кровь то ли от прикушенной изнутри щеки, то ли просто идущую из горла, и устало шипит, вдыхая морозный воздух. Приятно обмораживает. Он уже не особо многое понимает. Дорваться бы до собранной информации у себя в мозгу, сейчас заблокированной организмом ради его же блага; проанализировать произошедшее да разобраться, каким образом его вытащили из той машины и обнаружили без внедренного под кожу маячка — иначе это ничем больше не аргументируется.       Чимин прикрывает отёкший глаз, не ощущая вокруг себя ничего, кроме щипающего холода и нежелания, собственно, ощущать. Возможно, то, чего он так давно хотел — остановить время — ему удаётся сейчас. Научился.       Паршиво.       Кажется, что вдалеке он слышит сирены, но его отбитым ушам доверять не стоит. Как и ему самому, очевидно. Им нужно скорее отсюда уезжать, но Юнги задерживается. Кажется, впервые. Кажется, от этого останавливается и ток крови. Тот слишком долго стоит у крыла авто, и Пак приоткрывает один глаз, медленно утирая его рукой, чтобы вглянуть на фигуру в боковом окне за сидением — как выстрелом в лоб. Мгновенным, резким и с запахом пороха.       Всё это пахнет порохом.       Возможно, их молчание всегда им пахло. Вот-вот что-то произнесешь — разорвутся снаряды. Затем снова затишье с пороховой дымкой. Всегда так было, кажется, думает Пак, теперь уже точно уверенный, что кровь из щеки: только что прокусил. Терзает её, как терзает ту самую неподвижную фигуру, вваливаясь грозовой бурей. Разве что урановый шлейф за собой не тянет с разломанными стержнями. Воды не будет, считывает он напротив, выплакано всё.       Может, это служит и оправданием: раз уж началось так давно, зачем останавливаться?       Слышно, как что-то хрустит. Чимин разгибает пальцы, с трудом держа себя на плаву, наконец разверзаясь на себя бранью за проскользнувшую мысль, от которой всё это время уберегали увещеваниями, и просьбами, и последствиями, и рассказами, и личным примером, и…       Гнёт шею прямо. Ладони всё ещё трясутся. От неподвижной фигуры в чёрном — тоже. Чимин глядит на костяшки и вспоминает такой мощный, чёткий удар в боковое стекло, что снова ненароком дёргается. А дальше — по накатанной, и удары по телу, и поползновения по бетонному полу, и заломанные руки, и чёрные авто, от которых ком тошноты у горла, и плечи теперь потряхивает уже по-привычному.       Что теперь ему с этих плеч.       Вздыхает. На это уходят все силы, которые еще нужны для разговоров — боже, Чимин их ненавидит, — планов, на какой материк бежать и когда ближайший самолёт.       И только в последнюю очередь Чимин, наконец, думает о Юнги.       От страха ли столкнуться лицом к лицу с уже навороченным?       Или от того, что он так и остался — эгоистом?       Так ли зовётся тот, кому и на себя наплевать?       Они теперь «под ударом», как выражается Юнги, который, конечно же, был прав. Примерно так… во всём.       Сгибает пальцы. Слишком тихо внутри… вот что за щелчок это был. Не подыскать ни оправдания, ни единого слова. Сидеть, не опасаясь за свою преждевременную кончину благодаря тому, кто тоже слишком тих, и глотать тягучий, едкий и прожигающий страх, когда Юнги тенью оказывается у водительского сидения, не вызывая у пространства и шёлоха. Никак его не преломляя. Соверешенно… пустой. Из-под кепки торчат отросшие волосы, лицо не выражает ничего — он снова затолкал всё внутрь и переживает бурю там, тогда как Чимин создаёт бури везде, где ступает. Хочется коснуться и повлечь за собой наружу. Ткнуться лбом раскаянно и пребывать в реальности только запахом, тем самым, которым пахнет квартира Юнги, и его вещи, и само его присутствие, в которое сбиваешься мешком и не воспринимаешь ни чужой автомобильный салон, ни побои, ни последствия.       Расколошмаченное сердце тянет колючим горючим и только разгорается, когда Мин тяжело опускается в кресло и ставит локти на руль, опираясь в них лбом.       Чимин впервые чувствует, что чек-поинта не будет.       Даже сглотнуть не получается. Не страшно — опустощающе зябко. Кажется безвыходным — считывает с чужой позы всепоглощающее давление глухой полости да собственную режущую безысходность.       Всё.       Спешить как будто и некуда, спасать — тем более.       Тикает приборная панель. Чимин там прячется до тех пор, пока не вжикает ремень безопасности, не вдавливается в пол педаль сцепления, не рычит зажигание, а машина стуком не сходит с ручника.       Рычит и срывается с места. Чимин всё ещё на моменте, когда что-то где-то тикало. Кривит шею к окну и давит рвотные позывы от инерции. Такой же тенью плавно откидывается на сиденье, лишь бы не потревожить — трусливо, как же трусливо, — чуть не проглатывая от боли язык, но не произнося ни звука.       Он больше не любит эти машины. Сейчас в принципе уже его преференции не важны и не будут важны ближайшие несколько лет, если он эти года проживёт.       На корне языка горечь. За шкирку вытянули из кипящего болота, берегли как могли, рассказали, показали, как несмышлёному подобию человека, что нельзя идти к плохим дядям с голыми руками и с голой тупой задницей, но кто такой Чимин, чтобы слушать? Он всегда и везде был самым умным, на шаг впереди.       Растратил всё, что преподнесли на блюдечке. Кому достаётся такое? И кто бы ни прислушался? Он не герой дорамы. Это не детективный ситком со счастливым концом. Для этого хотя бы драться надо уметь или хотя бы убегать. Ничего из этого Пак, как оказалось, не умеет. Ему жмёт глотку, что своими силами ему не справиться, и всё равно бросает в крайность доказательств. И кому? Кому они, чёрт возьми, будут нужны, если от него останется только пара кровавых ошмётков?       Автомобиль виляет, и Чимин тоже виляет обратно в реальность. Над размазанными домами слишком рано темнеет. От черноты перед глазами легче, а ярчающие пятна огней он уже и не замечает, как и не заметил, что совсем потерялся в происходящем. Снова полагается на чужие плечи, снова — подставляет. Тёплые в кои-то веки, крепкие, никогда не холодные.       Тишина устрашающе знаменует тем, что такого уже может больше не повториться. Не побои и не похищения на иностранном автопроме, — плечи. Может больше не… Чимин вздрагивает и замирает. Давит приток тошноты, не находя за что схватиться. Размыкает губы, не слышит дыхания. Оборачивается, где гаснущее солнце неодолимо захватывает горизонт, и давится прорвавшимися эмоциями, что должны были одолеть его с чёрт знает сколько часов назад. Эти конструкции автомобильных салонов сведут его с ума. Он хочет на снег, в холод, в сугроб и в чужой воротник. Он хочет на переднее сидение и закрыть глаза, уехать куда-нибудь, где остановится время — и принесёт его опытным, умелым, смышленым. Снова хочется на дорогу в Пусан. В леса, поля и шум колёс, когда вёл машину самостоятельно, а рядом сопели — действительно доверяли: и авто, и сон, и…       Бледная ладонь впивается в кожаную обивку водительского кресла. Расцарапанная, распещрённая фиолетовыми пятнами сосудов и крови — Чимин кое-как гипнотизирует её, только бы не отпускала. Раньше он часто видел это зрелище, эту фиолетовую сеть сосудов как след сдающихся нервов. На автобусных поручнях, на холоде скамеек, на ручке автомобильной двери.       Юнги скорости не сдаёт. Чимин хватается крепче и упирается подбородком в кресло, пытаясь держать себя ровно, пытаясь взглядом достучаться, что доверяет тоже. И авто, и сон, и себя. Пусть они возьмут его старую машину и куда-нибудь поедут, куда угодно. Чимин залижет свои раны, а Юнги успокоится. Как везде заявляют, эта ситуация сделает их сильнее, а не поведёт прочь. Чимин знает, что всё не по канонам.       По всему телу жаром накатывает боль и давление. Знобит холодом, и одновременно хочется ругаться на печку, забирающую весь воздух из салона.       Плохо, очень плохо.       Теперь ладонь впивается в ручку двери. Просится сказать Юнги вести машину быстрее, не слышится, что его зовут. Закрывая глаза, Чимин сосредотачивается на силе, с которой сжимает пластик, чуть не выворачивается наизнанку и снова открывает глаза, теперь сходя с ума с давящей боли и головокружения. Злость клубится за стиснутыми зубами, отбрасывая всё остальное.       Когда это началось? С выстрела, прогремевшего у уха? С похищения? С прижатого лба к ковру у чужих ног? А может, с появления Юнги, на которого Пак спускал всех собак? Или, может, ещё раньше, с разбившегося на мотоцикле отца и с матери, которая отстранилась настолько, что забыла дату рождения собственного сына? Может, он просто недалеко ушёл от своих корней? Может, он такой же безбашенный идиот, который умотал в США к чёрту на куличики, чтобы спустить на это семейный бюджет, привезти туда свой металлолом и потом стать этим металлоломом? Может, это на него сорвался в крик на весь гараж, покрывшийся пылью, в их старом доме в Пусане? Может, оттого захлопнул дверь к себе, а теперь её снесло количеством вещей, запиханных в подсобку под именем «Пак Чимин»?       Вот о чём эта коряво-пугающая метка под лопаткой у Юнги. Потому что туда всадили кол, а теперь Чимин его нечаянно зацепил.       Может, он просто хотел быть тем, кто не будет приносить разруху ни в жизнь матери, ратовавшей за умного, спокойного прилежного ученика и прекрасного статного сына, начавшей гробить жизнь на работе ради этого; ни в жизнь друзей, решившись от них отказаться, выискав в каждом пятно, от которого воротил нос; ни в свою, забывшись в том, что лежало ближе всего — учебники.       Может, хотелось сохранить картинку отца. Может, хотелось сохранить картинку себя для матери. Может, хотелось на этом и закончить, прочертя линию через этап университета, работы, пенсии. Что там было дальше?       Тикающий звук и шум статики за пеленой отбитых перепонок. Хватают, дёргают, спешно трясут.       Всё херня, заключает Чимин. Всё херня, когда себя не слушаешь и быть себе не разрешаешь.       Теперь возникло слишком много переменных. Чимин не умеет с ними обращаться, никогда не приходилось. А обращаться к ним — тем более. Что делать, если аналитические возможности заканчиваются там, где начинается буйство человка?       Глядя на тусклый лимонный свет, напоминающий подземную парковку, Пак раздумывает, что ответ, скорее всего, в том, что делать надо что-то. Суть, думает Чимин, скорее всего, в этом. Перетекать из состояния в состояние, как лампы стекают в темноту и выныривают обратно, плыть несвязным множеством и связываться с видами, звуками, ощущением реальности. И Чимин плывёт, хочет руками коснуться пространства, кажущегося таким мягким, а касается текучести лица совсем рядом. Интуитивно его узнавая, подаётся вперёд и куда-то падает виском. Жмурится от резкого белого света, глотает вязкость и хмурится от беззвучного грохота, которым сострясается тело. Теперь едет быстрее — катится. Раскрывает глаза на новый пейзаж, как осоловевший водит взглядом по размытостям, а суть их до мозга не доходит. Не доходит, что дребезжит коляска и бегают вокруг силуэты; не доходит вид знакомых стен, где уже был, сжимал телефон в руках на кушетке и сторожил на коленях чужие вещи. Не долетает шум врачей и гневных криков. Кто-то срывается, что-то пролетает к стене от него и бахается вниз.       На звук этого голоса Чимин фокусируется из последних сил.       — …Да я за шкирку его на следующий самолёт брошу, только собери! Его! По частям!        Пак раскрывает рот в немом «о» от достигшего его осознания знакомой клиники вместе с ответной репликой, а потом это всё разбивается вместе с отшваркнутым подносом к стене. И снова — стоящий на весь коридор ор со смесью голосов.       — …Плевать! Завались и делай! Сейчас!       — …Ю…Не ворчи… — хмурится Пак. Каталку дёргают в сторону, заворачивают и на скорости вписывают в угол. Кого-то волочат к стене и с грохотом к ней пригвождают. Чимину хочется поднять голову, чтобы выровнять нечёткое изображение.       Хлопки шагов по плитке как раскалённой кочергой по кирпичам.       Трудно быть кому-то важным, думает Чимин. Вот так уничтожаешь в себе эмоции, как Юнги, отменяешь своё существование, а потом приходит идиот и всё тебе портит. Чимин ещё хуже орал на Чонгука, залившего его конспекты, и остальные нести ему тогда вообще не хотелось.       Хорошо, что понёс. Значит, наверное, хорошо, что орут.       Значит, пока живые.

      ***

      Наверное, поэтому он выбрал не быть важным себе.       Над головой ужасно знакомая потолочная плитка. Чимин щурится слипающимися глазами на аккуратные швы и сглатывает липкую кислоту. Вспоминать, что он здесь забыл, и как здесь оказался, не собирается, ровно как и выстраивать в ряд над своим именем эпитеты. Раньше он сидел за дверью, теперь пытается встать с на ощупь шелестящей койки. Под ним клеёнка, в вене катетер, туловищем не пошевелить, а по сторонам смотреть не хочется.       Чимин сминает постель ещё раз, вслушиваясь.       Ясно, проехали.       Очевидно, здесь никаких личных вещей. Представлять, как он выйдет в этом — сорочке — на холод, не хочется тоже. У отделанных досками стен стоят полки в стиле лофт, и возможно, там что-то из его одежды. Где вообще хранят одежду пациентов? Заносят же в палаты? В прошлый раз все вещи Юнги были у него, а где была одежда? Не в палате, раз он отыскал вырвиглазную желтую толстовку и попёрся в ней на парковку? Господи, у него же даже телефона нет, чтобы вызвать такси. Сколько у него шансов просто уйти отсюда?       Медленно поднимаясь и выравнивая горизонт, Чимин примерно прикидывает, где здесь офис Намджуна, в котором он когда-то был. Вспоминает, что задолжал больше, чем должны ему, и последние сто тысяч вон были разменной монетой по сравнению с поиском Юнги в ночи. Почему примчаться к нему в место побоища было так легко, а оказаться там во второй раз — так губяще?       Чимин строит непередаваемое выражение лица, представляя, что придется посмотреть в глаза Юнги после всех пакостей и подложенных свиней, как обзывал его Давэнь.       Господи, ещё и это. Вспомнив угнанный минивэн и разгромленную территорию завода, Чимин закрывает лицо руками, лишь бы не видеть ничего. И он ещё думает, почему на него обратили внимание, даже Сокджин не смог бы залезть в чужие головы и изменить в них внешность так называемого Пак Тэхо.       Рёбра давит так жутко, что приходится сжать зубы и оскалиться, лишь бы сесть. Когда он угонял машину уже во второй раз, без пристегнутого ремня он отбил себе всё ещё больше, чем его отмутузили. Может, и машину Юнги угнать для ровного счёта?       Комментировать это он даже у себя в голове не собирается. Касается катетера размятыми пальцами и отлепляет от кожи пластырь, почти не вынося вида того, как игла от каждого короткого движения ходит под кожей.       Справляется через пару минут и пробует попробовать себя в вертикальном положении. Голова не кружится, удивляется он, только подташнивает. Ковыляет к шкафам, ничего в них, собственно, не находя, и переваливается к окну.       — О.       Первый этаж.       Снежно и светло. Холодно до жути, наверное, аж мурашки по спине бегут.       И красиво там до жути. И просто жутко, потому что Пак не знает ничего в том, где оказался. Всю жизнь зубрил о мире и ощущал себя рыбой в воде, всё было предсказуемо и понятно. Всё-таки мать ему, что он весь в отца, в сердцах выскажет.       Ой, господи боже мой. Те, на кого он нарвался, будут его искать? Его семью? А может, он и не настолько уж ценен? Ну вот сколько таких, как он? А кто-то правда хочет затесаться в подобные круги из-за денег или ещё чего. Да сотни таких, если не больше. Кому он нужен.       Стойкое чувство, что он в любом случае что-нибудь придумает, не покидает. Или придумают за него. Чимин закрывает глаза, стараясь не вспоминать ни о чём, связанном с Юнги, иначе он выйдет прямо в это окно, босиком и в сорочке, хотя пока других опций у него на горизонте и не наблюдается.       Или поговорить с Намджуном? Этому чёрту верить нельзя. Сокджин?       Чимин стопорится. Нечто неуверенное вертится на языке, и Пак кидает это.       Отворачивается и замечает что-то с той стороны койки. Подходит ближе, согнуться не может и тянется носком вглубь, выуживая пару белых тапочек. Разносится второе «о», и Чимин думает, что теперь идти по снегу будет как минимум приятнее. До тех пор, пока эти тапочки не вымокнут.       Он не думает о своих шансах достать одежду и не столькнуться с тем, с кем сталкиваться не хочется, когда толкает дверь и та отъезжает в сторону. Коридор достаточно безлюдный. Приятный, укрытый тёплым светом. Раствориться бы в нем, да не можется. Можется шагать дальше. На звук не сориентироваться, поэтому Чимин просто аккуратно кружит по коридорам да высматривает наличие хоть какой одежды. Двери толстые, матовые, стеклянные — не подглянуть, где какой халат. Не видит ничего необычного, чтобы подождать лифт вместо того, чтобы ковылять по лестнице, и под бодрый «пилиньк» спускается на первый этаж вместе с какой-то женщиной. Стоят в тишине. Чимин выравнивается, чтобы выглядеть увереннее, замедляет шаг и ковыляет прямо за ней к посту, как оказалось, приёмного покоя.       В коммуникацию никакого желания, поэтому начинает с козырей:       — Намджун-ним подсказал, что вещи у вас можно забрать. — Опирается на высокую стойку и глядит на ту же самую женщину как можно бодрее. — Ой. Добрый день!       Получает очень интересный прищур в свой адрес и глядит, как тот опускают к экрану монитора под стойкой. Еле слышится клацанье клавиатуры. Чимин не представляет, какой пулемётной очередью должно это быть, чтобы его уши это засекли.       И снова тот самый интересный, но уже более недоверчивый прищур. Затем — кивок.       — Можно, — считывает Чимин с чужого рта и машинально подставляет правое ухо ближе к сотруднице.       Он что, провернул то, что не смог Юнги? Или на него сейчас натравят охрану?       А впрочем, кому какое до него дело, его туз в рукаве сработал, поэтому можно убираться. Женщина поднимается и на некоторое время уходит в другое помещение, а вскоре приносит большой целлофановый пакет с его сложенными вещами. Чимин не контролирует удивление на своём лице, но на поднятую бровь напротив не добавляет никаких комментариев. Говорит пару вежливых фраз, а затем на секунду застывает, не до конца соображая, куда ему теперь с этой поклажей податься.       Женщина устало вздыхает и говорит что-то еще, но к этому времени до Пака уже доходит: обычно выписка происходит в палате, там и до́лжно переодеваться. Сейчас шаги у него на счету, поэтому он, как старик, решает не тратить их и ищет первую попавшуюся уборную. Эта клиника настолько запутанная, что в итоге он просто ныряет в какую-то тёмную коморку, оставляя в двери щёлочку света, и немного паникует, потому что если кто будет подходить — он не услышит и среагировать не сможет.       А впрочем, думает Чимин, и не заканчивает фразу. Градус вымотанности нейтрализирует всё остальное. Тянет грудную клетку — то ли рёбра, то ли сердце. Мешает залезть в ссохшуюся пятнами толстовку, штаны, куртку. Спасибо, что бельё на нём оставили.       Он так начинает спешить, что вместе с обувью скидывает на себя еще что-то. Кидает всё как есть и вылетает за дверь, тут же опираясь на стену от резкости и боли движений. Проверяет карманы и хмурится: ему отчего-то казалось, что телефон должен быть у него в кармане. Остановившись на мговение, Пак с мученическим лицом тратит пару секунд на созерцание воспоминаний и в итоге бросает это дело, ведь, скорее всего, телефон примерно там же, где он сбросил свой рюкзак.       Его стесанная одежда всё ещё греет — этого достаточно, чтобы выбрести из вереницы коридоров хоть куда-то, что напоминает вход или выход, и на борьбу с головой уходит сил больше, чем на весь путь. Он не собирается ни о чём думать. Он собирается ровно в эту стеклянную дверь, за которой холод и — ура — свежий воздух, ясный день и маленькие улочки среди высоких домов, по которым можно пойти еще куда-нибудь.       Домой, конечно же, нельзя. Хотя будет ли за ним слежка? Имя его, скорее всего, уже знают, но телефона или других устройств при нём-то нет. Да и след потеряли, может быть, это же не региональная больница, на этой клинике даже вывесок нет. И Юнги же как-то передвигается.       Небо убийственно чистое. Солнце слепит. Чимин греет руки в карманах и кривится на стойкие ощущения, что сегодняшний день пахнет ровно так же, как когда всё началось: метка вылезла, прижали в подворотне с абсолютно неестественными и нелогичными словами. О чём Юнги вообще думал?       А о чём Чимин думал?       Смотрит под ноги, разгребая ногой сугроб.       Так просто выбраться.       И так просто встрять.       Ковыляет еле-еле и морозит горло частыми вдохами. То была осень. Он стойко уверен, что до следующей точно доживёт, потому что больше так глупо не попадётся.       Улочки виляют, по ним ходит жуткий сквозняк, заставляющий накинуть на голову капюшон и стянуть его под подбородком. Особо не разбирая района, Чимин шаркает в украшенный к праздникам обещепит и еле тянет на себя тяжеленную дверь. Позади её подхватывают, и ему хочется вслух разразиться благодарностями. У киосков самообслуживания толпы, уборная, конечно же, по пин-коду, чеков нигде не валяется, поэтому он идёт прямо туда, на передовую и, когда из двери мужского туалета выходят, он хватает её за ручку и заходит внутрь.       Он охает, когда видит себя в зеркало. Облепили его пластырями просто на славу. Волосы — ворох. Перекраситься бы снова в натуральный, его серо-буро-малиновый просто отвратителен; попытки достать у кого-нибудь телефон сейчас будут провалом.       Он выдыхает тихим потоком мата в гомоне голосов. Мочит стёсанные руки с запёкшимися корками, все в какой-то засохшей мази, потому что бинты он давно выкинул, и растрёпывает шевелюру, чтобы её потом уложить.       В итоге со смирением спускается в зал. От запаха масла воротит, поэтому он затёсывается в группку подростков чуть младше его, залипающих в какую-то игру на телефоне. Предлагает крайним, которым меньше всего видно экран, особенно из-за их длинных чёлок, закрывающих почти всё лицо, картошку за полазить в интернете и, кажется, с побоями выглядит чуть более авторитетно в их глазах. Рядом с ними, в брендовых шмотках, растянутых джинсах и с цепями на шее он выглядит дворовым гопником из района Гуро. Пока некоторые гогочут, а некоторые комментируют его ответ о драке и «разъёбанном телефоне», за втихаря всунутые пять тысяч вон протягивают не менее побитый хуавей, не переставая галдеть. Он усаживается рядом с ними и лезет в карты, подключаясь к короткой беседе. Приходится вспомнить путь, как добраться до собственной пропажи.       Это было недалеко от работы — Чимин закрывает глаза — закоулки, затем проспект. Там сброшенный рюкзак и угнанная машина. Потом прямо, один поворот направо и тут же налево, кольцевая.       Розовый дом — Чимин открывает глаза — телефон.       Он не помнит ни одного номера. Ни мамы, ни Чонгука, ни… 3785, вспоминает конец раньше неподписанного контакта. А перед ним?.. 1584?.. 124?..       Вооружившись скриншотами карты в голове, Чимин отдает телефон обратно ребятам, уже уминающим картошку и всё так же не отрывающимся от экрана. Вот так надо было: увлечённо заниматься своими подростковыми делами. Учиться, сдавать экзамены, читать книги, находить друзей, подписывать открытки, чего так давно хотелось, навещать бабушку, смириться с существованием Юнги и сидеть на таблетках. Ему предлагали такой замечательный исход событий, а он… сделал так, куда его и тянуло, и больше он не собирается об этом думать.       Снова на холоде. Солнце карминовой дымкой отражается в зеркальных зданиях. Шумит город, не отторгает муравьиным ходом, вбирает в себя, в дорогу, в автобусы старого выпуска, где ещё можно проехаться зайцем, и в кишащую столпотворением наземную электричку. Конец рабочего дня, все расползаются по домам, с папками, кейсами и сумками в руках, ведь кормить себя чем-то надо. Сливаются в массу чёрно-бежевыми пятнами одежд, и Чимин сливается тоже. Какой день недели? Что со школой?       Застревает у поручня без ничего. Задирает голову насколько можно и чуть сгибается, утыкаясь взглядом в небо и в кромки несущихся зданий. Вагон потряхивает, укачивает, как редкие листья на деревьях. Качает кроны. Мчит бликами солнце, чтёт спокойствие. Чимин уже не особо уверен, что конкретно видел всё это время, кем был. Чувствует, что, скорее всего, всё-таки собой. А до этого — неизвестно. И, как Пак разразил в глубине естества Юнги человечность, так и Юнги своим появлением провернул то же самое.       А теперь очень больно и страшно, признаётся, глядя на золотисто-оранжевый сумрак. Теперь мысли слышно ярче, резче, и хотелось бы поднять громкость мчащейся электрички. Юнги его как-то нашёл. Чимин не знает, что именно тот прознал, но точно знает, насколько их всколыхнувшееся нутро сейчас трещит по швам. Пак не этого хотел — не развалить, только пробудив. И всё — непрошено. Кто кому оказался страшнее?       И все, что он смог, это просто смыться.       Снова холод, накинутый на голову капюшон, но всё равно леденеющий нос. Руки в карманах и ни идеи, как вернуть цену своему слову: все, что наобещал — в мусор.       Может, и не стоит возвращать. Может, он просто такой и есть. Эгоист, ничего вокруг не замечающий.       Поднимает голову, замечая сумерки, выискивая очертания знакомых кварталов в размытости сознания, погружаясь всё глубже в вязкое и тёмное. Одновременно боится за Чонгука, который из-за Тэхёна уже может быть туда погружён, — Чимин всё же логически понимает, для чего туда полез. Не понимает, почему не договаривает. Не понимает, почему не договаривает Чонгук. Это не имеет никакого смысла, если они друзья. Не имеет.       Под выемкой того самого ступенчатого свода Чимин рюкзака не находит. Подбирает в голове вероятность, сколько именно компромата на него могло утечь, и, поныряв между течениями толпы от дома к дому ещё немного, отправляется ровно туда, где его скрутили. Ищет долго. Находит благодаря скошенной крыше и яркой окраске дома. Долго гипнотизирует его взглядом, чувствуя, что что-то во всей ситуации не так — и пока он не выложит всё начистоту и со всеми не поговорит, он ни с чем не разберётся. Вариант просто отвратительный.       Облокачивается к фонарю и обводит глазами округу, не замечая ничего странного или изменившегося. Вон там — у забора, он чуть не навернулся, но навернули его. Чуть раньше, в кустах, должен быть выброшенный телефон.       Если и его нет, пиши пропало.       Надеясь, что его не скрутят как закладчика, Пак шустро ныряет к земле и ничего не может найти. Приходится разогнуться и пнуть рядом стоящее дерево, тут же прислоняясь к нему лбом и шепча извинения. Поверить не может, что больше всего он переживает не за свою безопасность. А за то, что все воспоминания прошлых лет просто канули в небытие. Резервных копий — ноль, и способствовала этому ещё и парочка фотографий того, с кем он быть не должен. Тот день, когда Чимин заявился к нему домой; тот момент, когда впервые услышал старшего за музыкальным инструментом в торговом центре.       Конечно, больше никуда фото не загружал.       Сердце прошибает тягучей тоской. Чимин вогруждает на него кулак и чуть не давится потоком боли. Как глупо.       И всё-таки это было причиной. Чимин вздыхает. Отчего-то оборачивается, словно в попытках выискать за спиной того, кто всегда там находится, и ковыляет дальше. Ноги уже почти не держат, лёгкие горят, ухо болит сильнее, чем пару часов назад.       Пойти некуда. В одни места теперь запрещено, в другие он сам себе запретил, а еще из одного сбежал. Оставаться там не мог.       Вспоминает, что в его ящике школьного гардероба есть деньги на случай забытого дома кошелька. Если бы школа могла не закрываться на ночь — она бы не закрывалась почти никогда, слишком много учеников ныкаются в классах подготовки до самой ночи, а потом с руганью выводятся за её пределы сторожами с фонариками в руках. Чимин открывал учебник последний раз осенью, кажется, а теперь идет туда совсем не за учёбой. Просто образцовый ученик.       Под мысли, что же будет с его учёбой и с ним самим, он добирается до школы к позднему вечеру. Он слишком поздно начал бояться. Не хватило ему адреналина перескакивать через этот забор, унося ноги от Юнги, заключает Чимин, хлопая дверцей шкафчика. На новый недо-мобильник и симку — достаточно. Его это не убережёт, но пусть будет. На дверце шкафчика стикер с математическими формулами, внутри аккуратная стопочка тетрадей и запасные ручки, замотанные резинкой. Лёгкий озноб ностальгии прошибает его, словно это было так давно, что уже и не вспомнить, но Чимин замечает за собой, что не скучает. Ответственность тяготит плечи и ровняет лицо.       Между тетрадей блокнот с заметками и расписаниями. Пак, не церемонясь, безжалостно вырывает страницу, где накалякан Чонгуков номер и приколота бумажка, которой они перебрасывались во время урока. О, тогда это была самая большая проблема Чимина — отвлекающий его от занятий младший.       Всё, что кажется необходимым, из ящика идёт в карман, пока Пак прикидывает, где здесь недалеко торговый центр с мобильными операторами. Торопится в дорогу дальше, боясь, остановится — рухнет. Через пару часов так и случается, но рядом оказывается скамейка у фонтанчика торгового центра, кулер с водой и застрявший в искуственном кусте воздушный шарик, а в руке новёхонький телефон с симкой, ради которой пришлось повозиться без паспорта и поиском того же оператора, у которого раньше Чимин и был. Слава богу, он помнил хотя бы свой номер.       Тело горит и ломит, тянет и гнёт. Пак дышит через раз и давит на рёбра ладонью, закидываясь обезболивающим и капая в уши рандомные безрецептурные капли по совету фармацевта, нисколько не смущаясь мимо проходящих людей и своего вида. Подняться с лавочки не может, но вскоре приходится: торговый центр закрывается. Быть бы в безопасности в тёмное время суток — рискнуть ли пойти домой, сбил же след достаточно. Хотя, думает он, кому надо, тот знает, где он живёт, и все его действия выглядят как сюр.       На улице начинает покрапывать дождь, и Пак волочится по слякоти снега, затем по асфальту, расписанному светом фонарей и стоп-огней автомобилей, отрицая тоску по чему-то ещё. И дождливая погода в середине зимы тоже выглядит как сюр. Значит, он будет этому соответствовать. Юнги приезжал к нему домой, значит, и ему можно: мечты о мягкой поверхности превосходят всё что можно.       К началу ночи и под её покровом Чимин добирается до своего района, крутя в руке купленную бутылку воды, тем самым игнорируя ломоту в теле и жар после двух таблеток жаропонижающего. Подбирается с заднего двора через потёмки деревьев к своему балкону, затем к входной двери и благословит себя из прошлого за запасной ключ в школьном ящике. Дом закрыт лишь на нижний — значит, Чонгук не ушёл. Ещё бы, после угроз быть прикованным к батарее-то и оставленных ему на полке ключей.       Переступать порог и заходить в темноту родного дома подобно восхождению на гильотину. В руках рубильник безповоротного и неостановимого, и Чимин крутит его, пуская во весь ход, не имея возможности его контролировать. На самом деле он давно крутанул его, и в этом некого винить. Да и не нужно.       Свет не включает. Тишину не нарушает, никому не звонит. Только гремят всевозможные замки на двери. Заглядывает в гостиную, где на диване в своей обычной позе распластался младший, почти не дышит. С тяжёлыми вздохами еле шагает по лестнице и толкает дверь в свою комнату, в которой не был по ощущениям уже несколько недель. Свет улицы не проливает лучи на отозвавшееся бы в груди, и Чимин задёргивает штору, отрезая спальню от света. Запирает дверь. Скидывает с себя всю грязную одежду, отдирает пластыри, под которыми уже вспрела кожа, трёт её хаотично влажными салфетками, бросая их под стол. Переодевается в первое попавшееся, видя только очертания, и забирается в кровать с таким невыразимым стоном облегчения, что в сердце пульсирует желание закрыть глаза в этой неге и больше никогда их не открывать. Как только он с головой зарывается под одеяло, желанное почти происходит. По ощущениям проходит часов восемнадцать-двадцать, если не больше, а открывает Чимин глаза уже под сводами белого потолка, впаянных в него длинных ламп — и теряется в реальности. Вжимается в поверхность под собой и моргает широко раскрытыми глазами, потерянно и неловко, точно зная, что должен был прийти домой после бойни, где у него временно перекантовывается Чонгук. Всё же должно быть так: починка ушей, Чонгук у него на передержке, потом поездка на работу и с работы, похищение, бандиты, освобождение, стекло машины вдребезги, Юнги, Намджунов госпиталь, побег, поиски рюкзака и дом.       Так где в итоге Чимин?       Он хнычет на мысль, что его снова кто-то утащил. Еле поднимает ватную голову, но вокруг лишь расплывчатые силуэты, свободно двигающиеся руки и снова тянущая локоть капельница. Сорочка с огромным вырезом и мигом бьющая адреналин в кровь паника, что его метка выставлена на всеобщее обозрение. Резкое движение головой вниз — непонимание и пуганное удивление.       Концентрируя зрение на одной точке почти у ключиц со всех сил, Чимин не замечает ничего, кроме бинтов ниже.       Поднимает голову и пугается ещё больше.       Слева рядом — строгое, серьёзное лицо матери.       Чимин аж садится, тут же откатываясь назад от боли. Стискивает кулаки и от паники и жара, кажется, двигает всем лицом и всем телом, тут же сходя с ума от реакции ссаднённой кожи. Мгновенно отворачивается и мысленно пробегается по всем возможным вариантам ситуации, однако просто бешеным взглядом пялится в пол. Как вдруг слышит:       — Ну и?       Поворачивается, еле разгибая шею. На осознание нет времени, приходится лепетать:       — Я…А…       Глаза напротив убийственные, но красные. Чимин видит мясорубку наяву и не представляет, как её слои разгребать. Соображает только, что одно ухо рабочее.       — Какие объяснения в этот раз?       Объяснений нет. Никаких. Выдумывать осточертело. Поставить бы мир на паузу, передохнуть, прийти в себя и исключить вероятность того, что Пак очнулся в другой реальности, — и снова нажать на кнопку воспроизведения, а не сидеть под чёрт знает каким по счёту испытующим взглядом и оправдыаться за свою беготню. Без объяснений её не поймут и не примут, а как бы хотелось — безмолно и безусловно.       Он разжимает кулаки и пару секунд долго, глубоко размышляет. Автоматически сканирует комнату взглядом в поисках хоть чего-нибудь спасительного, но выбирает вариант виновато молчать, предсказывая бурю с левой стороны.       Его мама подскакивает, хлопая ладонью по изголовью больничной кровати:       — Ты хоть представляешь!.. — начинает она и, сжав губы, понижает голос. — Поверить не могу!.. — снова прерывается она, ища необходимые слова: веские, тяжелые, чёткие. — Я слышу от директора, что мой сын две недели не был в школе! Пропустил выступления на… что там было?! Сеульский конкурс научных работ? Конференция в Университете Кён-хи с отбором школьников?!.. Что еще ты пропустил?! Да ты хоть представляешь!.. Предупредил бы!.. Ты хоть понимаешь, что я чувствовала, когда мне звонит ваш директор и отчитывает сына, которого даже защитить не могу, потому что сама не в курсе! — Чимин сжимает глаза ещё сильнее, зная прекрасно, сколько возможностей упустил. Раньше он четвертил людей именно за это и делал все, чтобы не упустить ни одной. На корейском рынке вакансий с 1000 и без 1 строчки в резюме тебя могут не взять никуда. — И больше того, я прихожу домой — и нахожу его в обморочном состоянии! Ты в курсе, что у тебя трещины на рёбрах?!..       — «В» рёбрах…       — Ты совсем уже рехнулся?! — Он получает по плечу. — Мало лёгкого сотрясения?! — снова шлепок. — Я тебе его сейчас устрою! Что это такое, скажи ты мне?! А?!..       Чимин из этого дрожащего от гнева, но больше от волнения голоса чувствует, как её грудная клетка тяжело и часто вздымается, и пытается прикрыться руками от еле слышимых ударов. Не смотрит в сторону родного человека, сжимая веки и кулаки, ощущая, кажется, каждую мышцу своего тела. Глядит в окно, определяя ясный день, и почти строит мученическое лицо: выяснять отношения сейчас совершенно не к месту, но перечить он этому не может. Убежать в очередной раз не получится, только разбираться.       — Ты хоть представляешь, как я волновалась?! — Та снова взмахивает рукой. Хорошо, что Чимин может слышать хотя бы одним ухом, иначе и за это бы прилетело. — И больше того! Как ты мог ничего не говорить?!.. — запал слабеет. — Не понимаю, что с тобой случилось….Почему ты так резко изменился… Погрузился в учёбу, слишком замкнулся на этом! И теперь тебя пружиной оттуда выпнуло. Сын моей коллеги вообще довёл себя до истощения этой учёбой, забирали с обмороком на скорой посреди контрольной!.. — Она хватает Чимина за плечи, тот старается не морщиться. — Упаси Господь приведи к этому!.. Ты же умный мальчик, ты же знаешь, что ты можешь все мне рассказать!..       — Не хотел тревожить, — неловко вбрасывает Пак.       — И это ты назвываешь «не тревожить»?! — снова расходится его мама, прыгая слово на слово, с мысли на мысли, отчитывая его как в последний раз. Она полностью права, тут и думать нечего. Все вокруг него полностью правы.       — Что происходит, Чимин?.. Дорогой, что такое?.. Расскажи мне… Мало того, что в канун Нового Года ты сорвался куда-то как оголтелый… а потом пропал на пару дней… так ещё и лучшего друга тебя прикрывать заставил, даже не поставив его в известность!.. И никогда об этом больше не заикался, как бы я ни старалась!.. Теперь и это!..       Чимин трёт переносицу, шикая от боли и вспоминая, что по ней разливается синева. А по телу — тепло от того, с каким трепетом произносят «лучший друг». Знает, что у матери тоже. Она горда произносить это, она всегда хотела, чтобы Чимин мог похвастаться таким — «лучшим другом».       — Где Чонгук?       — Отправила его в школу, — даже не прерываясь, отвечает та. — А то нахватался! Что я его родителям скажу?! Почему они не знают, где их сын?!       Ах, да, это же не квартира Чимина. Это квартира его матери, просто так он туда никого не пропишет. И как он мог забыть про корейский менталитет? Его мама наверняка позвонила маме Чонгука. Лишь бы та его прикрыла от отца… Хотя бы так…       Чимин собственной шкурой чувствует, что привычные ругательства и отчитывания за шкодливость или поломку в доме с этой ситуацией ничего общего не имеют. Это укрыто оттенком серьёзности. Глубины. Пак умудрился подорвать доверие к себе и здесь.       — Что один, что второй… — не без горечи в голосе вдруг слышится со стороны матери, и Чимин сам чувствует кислоту на корне языка. Он без лишней мысли может понять, про кого идёт речь. С кем так не хотелось равняться. И кем случилось быть. — Расскажи мне, дорогой… Ну что я могу ещё поделать, ну как мне это из тебя вытянуть?!.. Как мне помочь?!..       Если Пак еще мог рассматривать мамину блузку, жилет и стёганый кардиган, то теперь окончательно поднимает голову на тихую истерику. Больше разочарования со стороны он страшится разочарования своего собственного.       Он знает, кого она видит сейчас в его лице. Он не посмеет сейчас даже пискнуть. Даже подумать, что пошёл даже дальше: своего отца он точно переплюнул. И за это не получит никаких хороших исходов. С такими людьми их не бывает.       Чимин тянет уголок губ вверх, зная, что он — прямой этому доводу контраргумент.       За истеричные эмоции, отобразившиеся на его губах, мгновенно прилетает по шапке, и Пак тут же делает лицо серьёзным. Не время, это правда. Он свою реакцию не успевает даже обосновать. Просто с крошечной, уничижительно маленькой долей лёгкости сознаёт, что такая же доля бунта всё ещё растёт в его сердце. Она просто существует там, отдельно от него, и никому не подчиняется. Что-то человеческое и им не постижимое. Без любых обращений даёт Чимину возможность перешить историю на необходимый лад и передать её матери: побои от тех же самых лиц, из-за которых она уже была на ковре от директора и натравила на него инспецию; а у Чонгука — проблемы с родителями, на что та тихо поднесла руку к губам и замолкла, — вот и получилось пару нервных срывов.       — Что за безответственность! — мгновенно злится та. — Разве я этому тебя учила?! Что если берёшься с чем-то бороться — делаешь это не спустя рукава! Страхуешь себя всегда и везде, а не приносишь себе вред! Если не получается — просишь помощи! Не этому ли?!.. — Она встаёт со стула, выставляя указательный палец на сына. Он пытается поднять локти повыше, чтобы словить её руки и перестать показывать бесплатный спектакль пациентам за занавесью, но та вырывает их и продолжает: — Мог бы и подойти ко мне, разобрались бы! Ты не один во всём этом, есть миллиард способов, решений и исходов, а не тот, где мой сын отправляется избитым в больницу, а я даже об этом не знаю!.. Ты!..       Кто-то роняет кружку на пол. Мама кидает в ту сторону недовольный, резкий взгляд, но вид преграждает штора, и твёрдо садится обратно, взмахом откидывая подол кардигана. Громкость её голоса снижается вдвое, но запал от наконец-таки расколовшегося Чимина, точно та кружка, — повышается ещё больше.       В его голове плёнка заедает — кружка падает ещё несколько раз. И не перестаёт падать, ритмично оттарабанивая безэмоциональные мысли. Ему совершенно не об этом стоит думать. Им. Насколько всё серьёзно?       Самый адекватный вариант — выложить всё как на духу и переехать, но мать ещё одного такого стресса не выдержит. Должны быть ещё способы. Но почему он до сих пор не начал даже двигаться в их сторону?       Он чувствует себя полной скотиной, даже мысленно обращаясь к Юнги. Он не хочет выглядеть тем, кто сгребает всю предложенную помощь и не может ничего предложить взамен, но уже такой скотиной и является.       Да, Чимин мог бы быть его билетом в адекватную жизнь, но упустил и это. Что он теперь может дать?       А почему ему вообще… хочется?       Сбоку от шквала ругани уже припекает. На паузу не нажать. Только идти дальше. Шаг за шагом. Вдох — коль в рёбрах — выдох.       Чимин терпит всю тираду и отвечает согласно своей легенде, хмурясь на то, что теперь придётся прикрывать враньё ещё большим враньём и каким-то образом предотвратить попытку матери снести всё учебное заведение до последнего камня. Он как может выдерживает атмосферу открытости и горьких признаний, не признаваясь. Дышать становится очень трудно.       Его гладят по руке, лежащей на колене. Меньшее, что Чимин может сделать для матери, глядящей на избитого сына, это пообещать, что в подобное он ввязываться не будет или хотя бы научится давать отпор толпе. А ещё лучше — научится быстро убегать.       — Просто… Я знаю, что ты недоговариваешь, дорогой… — Пак мысленно тяжело вздыхает. Взгляд, конечно же, ничуть не полегчал. Чимин, конечно же, не научился достаточно его подделывать. — Просто прошу тебя. Прошу, пожалуйста… — Его хватают за щёки, разворачивая к себе. — … Пожалуйста, будь умён и осторожен, каким мальчиком ты всегда у меня был. И удостоверься, что в делах, где я не могу тебе помочь, тебе есть на кого положиться.       Его голову приподнимают. Сердце пробивает так, что глаза жжёт. Он не может представлять эту фигуру, не сжигая себе сетчатку. Даже тем, чем Юнги занимается, он такого не заслужил.       — Пожалуйста. И всегда знай, что ты можешь все мне рассказать, Чимин-а. Мы слишком многое прошли, чтобы не мочь делиться. Даже если ты чувствуешь, что я закопаю тебя в землю за твои выходки!.. — Уголок губ подрагивает вверх. Чимин кусает губу, смотря в потолок. Он подводит, он подводит их всех. Та возмущается, шлёпая его по бедру: — Да! Закопаю! Я твоя мама, я забочусь о тебе больше всех в этом мире! — Чимин тянет улыбку, больше пытаясь вырваться из ладоней и закрыть глаза рукавом. Прошли времена, где он ревел на полу в коридоре. Знал бы, каким нерадивым бременем для всех обернётся, приложился бы виском об вешалку сразу. — Но потом мы обязательно найдём выход. Чимин-а, я была одна, когда всё…. Всё случилось… ты не один, дорогой… Хорошо?..       Он уже не может задирать голову к потолку. Она чувствовала, что была одна? Да, конечно. В то время Чмин закопался в себя и только страдал, только принимал помощь. Он не помнит, чтобы кто-то утешал маму. Вокруг не было никого сильнее её, кто бы переживал достаточно, чтобы утешить. В их семье чем жёсче ты относишься к ситуации, тем ты сильнее её — даже бабушка бурчала на маму, отчитывала почившего отца — но таков был её язык любви. Иначе тёплой, вкусной еды бы тогда в доме не было. Их бы в доме бабушки не было.       Чимин не представляет, что бы было с ним, если бы он правда был один. Ведь до сих пор его спину всегда, всегда кто-то прикрывал: мама, Чонгук, Юнги. Он — отвечал побегом.       Невозможно даже представить, как Юнги смог хотя бы дожить в полном одиночестве, под грузом неподъёмной вины. И только она не давала всё закончить, обрубить себя ото всех и себя — от жизни. Продолжать заботиться о своей семье материально, пусть он отчасти и причина её состояния. Это же и было его причиной жить: отплачивать. Неужели он подобное чувствует и из-за Пака?       Чимин бы не смог. Он бы еще позавчера откинулся по собственной же неосмотрительности, если бы не Юнги. Насколько ему же пришлось выйти за рамки и чем пожертвовать, чтобы вытащить Пака оттуда. Неужели он тоже работает на кого-то из сторон? Япония, Китай? Как Чимин понял, рынок Кореи сейчас раздирают от отсутствия закоренелых группировок на территории, кроме мелких банд и группировок. Грызутся за порты и точки сбыта как оголтелые. Кому из них нужны наёмные убийства?       Это всё правда слишком серьёзно, Чимин коснулся только кромки воды, а уже вылетел с оттяпанным куском туловища. Заставил спасти свою шкуру и неблагодарно свинтил от того, кто мог бы помочь в любом месиве, в которое Пак превращается.       Под кивки для матери Чимин щетинится на пейзаж в голове, который лицезреть не хочется примерно никогда. Юнги не карета скорой помощи, а Чимин, очевидно, не прилежный школьник. Пора всё расставлять по местам. Пора быть ответственным и хотя бы вменяемым. Быть сильнее всех людей рядом с собой, потому что когда-то были сильными за него. Его мама не заслужила ничего из этого, а сокрытием делу не поможешь. Он бы сказал, что хотел бы знать это раньше, но он знал. И всё равно продолжает держаться за эту провальную стратегию. Отцепись от неё, Чимин, она не работает. Не спасает, лишь даёт флёр искусственной защиты. Ничего из этого на самом деле нет. Только ты, твои действия и люди вокруг. Наверное, именно поэтому он пытался ото всех отвязаться тогда, ещё пару месяцев назад. Для него существовали его правила, цели и никого рядом, когда рядом с ним были как минимум двое.       Разговор длится долго. Ему дают перерывы и молча приносят воды и ячменный чай из кафетерия, со строгостью оповещая его обо всех побоях, из-за которых отлежаться бы в больнице ещё день или два, но койка стоит дорого, поэтому он отговаривает мать заплатить ещё, ведь она и так взяла отгул на сегодняшний день. Врачи отпускают: госпитализация не то чтобы необходима, но постельный режим — обязательно. Пак бы и сам заплатил за себя накопленными, но некоторая сумма канула вместе с рюкзаком, другая — дома.       Пора оформлять на себя пару карт.       В который раз чувствуя себя беспомощным и общипленным, Чимин после дополнительной диагностики, направлением на ЛФК и ворохом анальгетиков выписывается к вечеру. Какова хреновая затея светиться своей побитой физиономией рядом с родными, но тогда можно просто не жить. Да все уже и так знают, где он, кто он и где учится, напоминает он себе, отрывая взгляд от горизонта и садясь с матерью в такси. Чуть не развалившись по пути, Пак придерживает грудную клетку и снова денно думает. Денно и тщетно. Воспоминания горят вспышками боли и облаками пыли. Чимин зарисовывает их в оранжевый, которым залито сейчас и небо, и дорога, и салон. Здесь, в этой уютной коробушке салона эконом-класса, он на пару минут ощущает себя никем не преследуемым. Выйдя отсюда, нужно будет придумать, как действительно сделать так; поговорить с Юнги, забрать свои вещи с работы и, скорее всего, туда больше не возвращаться. Каким бы добрым и тёплым ни был Сокджин, Чимина теперь не отпускает ощущение двойного дна.       — Написала Чонгук-щи, — говорит мама с переднего сиденья и затихает на пару секунд, пока Чимин переводит на неё взгляд. — А, он выпросил мой телефон. Просил написать, все ли с тобой хорошо. Написать ему, что может заглядывать к нам?..       Чимину требуется примерно полторы минуты, чтобы сообразить, что он него хотят. Он тут же кивает и добавляет:       — Да, пожалуйста.       — Антибиотики для ушей ещё нужны? — Пак ловит её взгляд в салонном зеркале.       Снова кивает.       — Так значит всё-таки повредил уши!.. — заводится та, взрывным звучанием своего голоса лишая Чимина последних крох разума. Тот не дослушивает и половины, прикрывая одно ухо и хмурясь: Чонгук доложил. Волновался, наверное. Его мать будет строже Чонгуковых родителей вместе взятых, если того надо. — И даже врачу не рассказал! А Чонгук-и прикрывал тебя до последнего, засранца, так и не признался! Если хотели скрыть, так хоть бы прятали пачки от лекарств, а не разбрасывали по комнате!       То время, пока Пак пристально сканирует окно, мать каждый раз отвешивает комментарий про его нахмуренное лицо и эксплуатирует таксиста, добавляя в приложение остановки: у аптеки, у продуктового, справляясь сама с двумя огромными пакетами, у какой-то забегаловки и даже у работы. Чимину наконец удаётся разглядеть высокое стеклянное здание и даже завидеть поток выходящих из него людей. Поток одного из них человека он сегодня прервал.       Хочется выйти из машины и не возвращаться. Но превратиться в другое существо не получится.       Они ждут на подъезде у входа в здание, и Чимина успевает разморить, прежде чем пассажирская дверь распахивается, а там не показывается взволнованная, но сосредоточенная мать.       — Езжайте, пожалуйста, — говорит она водителю, а потом глядит на Пака загруженными и задумчивыми глазами. — Задержусь сегодня, посиди без меня часик-два, хорошо? Сумки оставь у двери, закройся и иди отдыхай. В больнице тебя покормили, так что приду как раз вовремя, чтобы всё разогреть. Я думала забежать за кипой своих бумаг, чтобы взять её домой, но за день она увеличилась вчетверо.       — На востребованную должность тебя наняли…       — В нашей стране, сынок, востребованно всё, что не привинчено и похоже на бумагу.       — Только не говори, что занимаешься бюрократией…       Это в такое общество Чимин хотел попасть после учёбы?.. Уму непостижимо. А многие даже не могут заикнуться о том, чтобы выбирать.       — Часть работы, — строит лицо она и понимающе качает головой, касается плеча. — Дойдёшь до дома, да? Антибиотики в зелёном пакете, — говорит она Чимину, а потом обращается к таксисту, молодому парню лет двадцати семи на вид. — Если Вас не затруднит, можете, пожалуйста, по приезде помочь открыть дверь и поднести пакеты?..       Тот кивает и тут же соглашается, даже не услышав про чаевые.       — Всё, поешь, как доберёшься, взяла кимпаб и рис навынос, ещё горячее должно быть. Отпишись сразу! — И сжимает его плечо. Чимин глядит, как подол её пальто вымазывается от слякоти и разводов на машине, жестикулирует ей и быть осторожнее, и идти скорее. — Всё, давай, целую! Не забудь отписаться! Телефон у тебя на коленях, не вырони! — Чимин продолжет ей махать и кивать, еле держа глаза открытыми. — Не забудь ничего в салоне! Ключи!.. — Она спешно лезет в сумку и копается в ней в поисках ключей. Как только находит, вкладывает в ладонь. — Не потеряй!       — Да, спасибо!       — Отпишись!       — Да, мам, я все понял! Ещё раз извини!..       — Голову откручу, — зыркают на него и машут тоже. — Спасибо ещё раз! — уже к водителю. — Дома поговорим. — И захлопывает дверь.       Машина дёргается с ручника и плавно отъезжает. Чимин провожает удаляющуюся спину матери взглядом. Она столько всего выносит на себе, а Пак всё ещё может радоваться тому, что его услышали и оставили в тишине и спокойствии. Ну что за законченный эгоист.       Всю поездку его не отвлекает даже город и сонливость от подозрений в адрес водителя. Чимин не переставая сканирует дорогу и выдыхает, когда видит знакомые окружения. Не прекращает представлять, как его возьмут под руку, а в бок приставят пистолет. И так нелепо он и останется лежать: перед домом, на дороге, с кучей разлетевшихся сумок.       Он прыскает со смеху, тут же хватаясь за рёбра. О, боже. Просто прекрасно.       Чимин сжимает в руке телефон и ключи, чтобы их не забыть, и всмытривается в свой старый брелок — именно их он оставлял Чонгуку. Где он сейчас?..       Ныряет ладонью в карман, заталкивая туда вещи. В один не помещаются, приходится кидать во второй. Застёгивает его, замирает так на минуту, а потом расстёгивает и ныряет снова. Пилит экран глазами, не чувствуя за покупку ни радости, ни грусти. Гипнотизирует номер младшего. Не звонит.       Так и доезжают до подъезда к дому. Пак тут же вперивается в него сканирующим взглядом: на легко протоптанные дорожки, мысленно проходясь по ним сам, на нечищенное крыльцо, на замотанный в защитную ткань байк, превратившийся в сугроб, на закрытые окна. Из него отвратительный сканер на следы проникновения, в полицейскую академию бы не взяли.       Раздумывая с минуту над последней идеей, снова суёт телефон в карман и открывает дверь до того, как к нему подойдут снаружи. Пока выбирается на холод, стараясь не кряхтеть, водитель разгружает багажник. Чимин оборачивается и заглядывает в салон, не обронил ли чего, и быстро убирает вывалившийся из кармана чек.       Благодарит водителя и кланяется, как может согнуться его спина, ковыляя по тропинке до дома. Щурящимся взглядом ищет неподалёку мусорку, даже зная, что её рядом нет, и задумчиво шуршит бумажкой, прежде чем кладёт её обратно в карман. Не бросать же просто так в снег, и так грязи кругом полно.       Парень безмолвно несёт пакеты с пакетами внутри рядом, как Чимин резко стопорится. Его обходят вокруг и спрашивают, поставить ли пакеты на крыльцо или помочь и дальше, оборачиваются и вдруг непонятливо смотрят на замершую руку, медленно нащупывающую содержимое глубины кармана.       Второго кармана, куда сунул бумажку, а наткнулся на месяцы тепла скозь боль произошедшего. На тепло в обличии времени. На живую заботу.       — Прошу прощения?..       Чимин не отмирает. Садится на корточки, упираясь ладонями в снег. Бездумно разгребает сугроб руками.       — Всё хорошо?..       — Да, — резко. Устремляются на источник звука пронизанные глаза. — Извините. Да. Нет. Не надо. Сам.       Держит бок, не знает, как поднимается на ноги и что делает. Как в темном коридоре оказываются сумки. Как хлопает дверь. Сказал ли спасибо, бросил ли благодарности, как в его карман подбросили бомбу искренности. Сердце как детектор: обнаружило и просто сумасшедше быстро, гулко бьётся.       Пак глядит на эту глупость и готов голову отдать за то, что внутренности переворачиваются беспричинно.       Батончик, чёрт возьми.       Подсунул кит-кат.       Чимин съезжает плечом по стене, не переваривая мозгом то, почему всё это происходит. Каким образом помнят, зачем осуществили этот крошечный, нелепый жест, врезающийся в грудь лавиной. Каким образом его ещё переваривают. Всё, что он делает, неудобоваримо. Не к месту, наизнанку и навыворот — внутренности и душу.       Возможно, ему мстят за пробуждённое. Возможно, он пробудился и сам.       Получай свою гранату обратно. Снова спиной у входной двери, снова — жжение и слёзы. Непростительные поступки каким-то образом прощаются.       Всегда прощаются.       Чимин громко вдыхает через рот. У него больше нет сил. На эти движения, на проживание сквозь время. Трясётся, ладонями на ладонь не попадает. Нервная система наконец не выдерживает. Пак не даёт ей выхода, щетинясь на себя, и, съезжая вниз, бьётся затылком о дверь. Из глаз чуть не сыпятся звёзды, но не звенят, не заглушают ни одну ёмкую, звонкую, внушительную мысль о том, что было и что быть может.       По полу сыпется содержимое карманов. Чимин даже не смотрит, сжимая колени и обхватывая их руками. Дышать в таком положении практически нереально и убийственно больно — он задыхается, но не перестаёт. Давит в себе себя и до хруста костяшек сжимается так сильно, что почти невозможно остаться в сознании.       Мерно качается оранжевая тень от окна. Тихо жужжит на кухне холодильник, тикают в гостиной настенные часы. А кто-то на квадратном метре коридора с хрустом распадается и собирается в пульсирующее, хрупкое, дрожащее месиво. Живое.       Рукавом вытирает влагу с разгорчённых щёк. Бьётся у стены очнувшейся птицей и пульсом в ушах, тянет пальцы к мобильному. Загорается размытый экран, пиликают набранные цифры. Ведут к чувственно-внутреннему, пусть дорога, по которой можно вернуться, и вымощена скользской грязью и камнями.       Всё, что он мог когда-либо почувствовать, выкручено на максимум. Он интуитивно привел себя к пику, чтобы разрешить себе не быть скованным и научить стискивающие оковы освобождать руки.       Один гудок. Один гудок проходит между связью с тем концом провода и реальностью. И пустая тишина.       Он не чувствует там никого. В словах, теперь он знает, можно захлебнуться.       — Я…       Краснеют глаза, и Чимин скалится от раскуроченности своей защиты и действий. Всё беззащитное — нараспашку, громовой тишине и страху перед всем, что было, что есть и быть может. Снова.       Чимин не может поверить, что может узнать это дыхание.       — …Знаю, — вдруг сипло подтверждают.       — …Жив, — продолжает Пак слово в слово. Цепенеет в ожидании, прокручивая только что улетевший в память отзвук, который всё ещё может слышать. Поверить не может, что слышать хочет. Признаётся.       — …Ещё чувствую.       Качается потемневшая оранжевая тень от окна. Чимин на мгновение приходит в сознание и каждой клеточкой тела слышит безмолвие времени. Его размеренную текучесть и собственный хаос на грязной дороге, на которой не спотыкается, не рассекает лоб от камни. В ней нет ничего опасного.       Чимин расслабляет плечи и разгибает спину, осторожно касаясь затылком двери. Стойко сносит осознание, что на том конце провода чувствовали каждый кулак по телу. Им не нужна мобильная связь, чтобы чувствовать, что они ещё живы. Чимин помнит ощущения, как она прерывается, и приоткрывает глаза.       Мерно покачивается оранжевая тень. В крови разливается тепло и спокойствие, кости не трещат, не дробят болью дыхание. Пак делает неслышный, но такой глубокий вдох:       — Не умею…       Жжётсся на кончиках пальцев желание поспешить и вцепиться, затем тут же боязливо вздрогнуть и выронить. Понять, что не ошпариваешься, а горишь сам.       — …Знаю.       — …Вс…егда…       «Творю хаос». И боится того, чем является и что может сделать своими руками.       Раскрывает веки шире и стискивает ладонь в кулак. Разжимает, ощущая, как по венам всё медленнее мчится кровь. Легче.       Он может этим хаосом управлять, но не хочет слишком сильных рисков ошибиться на миллиметр и вместо взмаха крыла бабочки познать ураган.       — …Знаю.       Но как же противоречиво он уже, ничего не контролируя и от всего отказываясь, создал себе торнадо.       — …Я… — на вдохе.       Юнги ответит: «Знаю». И ничего с этим знанием сделать будет нельзя. Знать и сражаться.       — Ты.       Знать и принимать.       Чимин давится словами.       «Ты».       «Любой ты».       — …И ты.       — И я.       Количеством воздуха в лёгких можно задыхаться. Количество зависших в нём секунд мягкостью погружают в тихую безмятежность. Без боли, паники и громких лозунгов мыслей. Ему сейчас не нужно ничего решать: размеренно дышать и поддаваться уходящей ломоте. Медленно понимать, что несмотря на их связь и ощущение того, что Чимин ещё жив, неожиданный звонок с нового телефона подняли за секунду. Никто не просил, — отчаянно желал, — но отследили и вытащили из бандитской машины. Возможно, обратились к Намджуну. Возможно, Юнги работает в той же организации. Возможно, та девушка, которая везла Пака в одиночку, а потом отстреливалась от второй машины, — на самом деле перехватчик. Возможно, Чимину стоило бы рассказать Юнги обо всём с самого начала.       Всё сводится лишь к одному.       Не хотелось приносить ему ещё больше беспокойств, не влезать и не светиться, не быть ещё одной мишенью для защиты. Показывать, что можно так же, в грязи, но иначе.       Как парадоксально Пак ею и оказался.       — Ты лечишься?       Брови рефлекторно сходятся на переносице: Чимин вперые вычитывает из этого голоса синоним «опустошённо» и чувствует, что к старым больше не свернуть. Кивает, сжимая зубы на гул той самой пустоты, что и в первые их встречи. Сейчас развёртывается нечто невозвратное, и Пак сжимает рукав куртки, сжимается сам.       — Лечись.       Нет, Юнги всё ещё не прав ни в чём, и Чимин слишком слаб это доказать, слишком погребён под грузом того, что Юнги за него отдал, и почему, скорее всего, за Паком ещё никто не явился. Ему было ясно заявлено о неизбежности работёнки.       — Рад, что мы вернулись к изначальному плану. К этой стороне мира — больше ни ногой.       Чимин сознаёт, что вместе они не будут это обсуждать. Вздрагивает и мотает головой.       — Делаешь, что я говорю.       Нет.       — И слышать не хочу. Сидишь ниже травы тише воды. Засветишься ещё раз — больше не смогу вытащить.       Сжимает зубы, мотая головой. Куртка душит по-настоящему. Чимин скорее пытается рвануть молнию вниз, но получается не сразу.       — Таблетки будешь получать по почте. Оставляешь монатки на работе и там больше не появляешься. Я не смог ничего на них найти, это уже не шутки, — сдержанный выдох. Чимин прекрасно понимает, почему у Юнги не получилось докопаться до Сокджина и кто давал Чимину его первую миссию. Судя по словам, Мин про неё не знает. Возможно, Киму хоть немного, но всё ещё можно верить, раз информация всё же подчищается. — Я представить не могу, как… — Юнги душит ярость в голосе. — Ты ввязался в серьёзные вещи. Со всех сторон. Со всех. Если следующий раз будет, — повышает голос, — господи, если он будет, Чимин, в следующий раз это билет на самолет и в другую страну, если это хоть как-то сможет помочь. И не только тебе. Подумай о тех, за кого всё это время так трясся, — издеваетельски. Да, он прикрывался всеми, лишь бы первое время с Юнги не иметь ничего общего. И что?! — У меня нет таких полномочий. И это не телефонный разговор. — Снова давит в себе разошедшуюся бурю. Чимин заворожённо вслушивается и изумлённо замирает на каждое слово, пропитанное необузданными эмоциями. Проигрывает их в голове друг за другом и и не может остановиться, пока те не выводятся в абсолют. — Включай свой мозг!       Чимин мотает головой сильнее. Что-то не даёт ему снова зарыться лицом в рукав, но даже то, что они соулмейты, не остановит Юнги ни от чего, если он задумает стереть себя с лица земли. Возможно, Пак бы смог понять всё, кроме того варианта, где Юнги пропадает из его жизни. О, нет. Он заработал себе репутацию эгоиста, пусть она и играет на него. Пусть режет и колет, потому что из них двоих больше всего потерь терпит именно Мин.       — Вижу, новая симка. Выбрось старую, а свой телефон можешь включать, если надо, — вздыхает так тяжело, словно эти инструкции добыты кровью. — Спокойно ходи в свою школу и закончи нормально. Будь человеком.       — А ты?! — из самой глубины груди неожиданно вырывается хрип. Дрожащий голос всё ещё сопротивляется.       — Больше ничего ни слышать, ни видеть не хочу. Всё.       Тогда к чему всё это — всё это — было? Откат до заводских?       Школа, учёба, попытки сойти за настоящего? К чему это всё такогда было?!       — Хватит. Это стало слишком серьёзным, — тихий, пустой, доломанный и сдающийся выдох. — Я больше не помогу.       Пак пытается встать на ноги, проглатывая слова и понимая, что не сказал ни одного. За него всё сказали, ведь своими действиями Чимин выбрал говорить за других.       Неприятно, когда не оставляют выбора и заставляют справляться с чужими последствиями самостоятельно?       Юнги ведь не мог его там просто бросить.       Чимин хочет сгрести эту вину и вышвырнуть с обрыва. Уверен ли он, что это просто вина?       Сердце ухает.       — Хватит, Чимин-а. Взрослей.       Отвечай за свои слова. Думай и держи обещания. Больше никуда не лезь.       Он вытягивает короткую. Жребий на его руках, и Чимин его не хотел, но короткие гудки возражений не принимают. Решил умотать и не видеться лично — познавай выборы и чужие, не только свои.       Он звонит снова. Снова и снова, пока женский голос в очередной раз не объявляет, что абонент недоступен, а Чимин с размаху не отшваркивает телефон и не пинает рядом стоящий шкаф. Мобильник летит об стену, горит издевательским «+82 2 **** 3785» и падает к тумбе. Больше никаких подписей. На обоях от удара — тёмная ссадина, а шкаф покачивается и остаётся стоять на месте. Чимин пинает его ещё раз, чтобы доказать, что на месте не остаётся ничего. Того, как было, не остаётся ничего. Уходит всё.       Он резко поднимает голову и мокрые глаза, уставляясь ими в никуда и одновременно — в открывшийся путь.       Того, как было, не остаётся ничего. Приходит к чему-то.       Если для него нужно будет объять весь хаос и взвалить его на себя, ему хватит мозгов, чтобы сообразить, как именно эти дороги создавать. Этого достаточно.       Чимин подскакивает, ничего не чувствуя и не разбирая, дёргает на себя входную дверь. Раскидывает вокруг разброшенное ещё больше и вырывается на мороз.       Вдалеке по снегу бредёт замотанный по самые уши Чонгук.       Чимин трёт глаза и слабо выдыхает, сглатывая. Знакомое пятно приобретает очертания, заземляет. Горизонт покрыт фиолетовой испариной, и от мороза сбитое дыхание постепенно приходит норму.       Пак так и стоит, замерев на пороге и глазами на фигуре с пакетами. Безболезненный, не ноющий и не дерущий туловище шаг вперёд. Отзвуки боли и голос Юнги пульсируют в затылке как призраки сновидений, а не прошлого.       Пока Чонгук не ступает на крыльцо в полном безмолвии, Чимин не отмирает. За его спиной полный кавардак, а за спиной Чона что-то ещё тяжелее, отражающееся в красных глазах и затёртом носе. Взгляд Пака опускается на пакеты, отчего Чонгук пожимает плечами и первым нарушает тишину:       — Купил. Как презенты.       Пак продолжает глядеть на его опущенные плечи и попытки подсмотреть в коридор квартиры. Мысли не собираются воедино. Сердце просит нестись вперёд, тело не может ничего, кроме как снизить активность до минимума и восстанавливаться.       В то время как Чонгук всё ещё ждёт ответа и хоть какой-то реакции, сам пропадая в разглядывании коридора за спиной Чимина, пальцы простреливает. Суставы выламывает так, что приходится прижать их к себе, чтобы перетерпеть, и ляпнуть младшему в ответ:       — Чтобы задобрить надзирателя?       Младший жуёт губу и наконец смотрит в глаза.       — Остаться не разрешили.       Выдохнув через нос, Чимин отступает в сторону, хмурясь на бок, который не стреляет при любом движении, и продолжает:       — Тебе должны были написать. Видел?       Чон мотает головой и проходит к двери.       — Проебал телефон где-то.       Неверяще уставляясь на младшего, Пак хватается за косяк распахнутой двери и, в мгновение забыв про всё, прыскает со смеху так громко, что селезёнка почти подкатывает к горлу.       Гордость за младшего, что пришёл драться с жестоким драконом за обещание, что дом Чимина — его дом, так сильно теплится в груди, что Пак продолжает забвенно смеяться, пока на него не фыркают и всё с такой же осторожностью не проходят в дом. Чонгук, повстречавшийся с его матерью, которая иногда излишне внешне строга из-за работы, один на один — совершенно забавное зрелище.       Чимин тоже переступает порог, хлопает дверью и лезет под шкаф, садясь на четвереньки и дёрганой от всё ещё льющегося смеха рукой показывает младшему новую вещь.       От нелепости происходящего сводит грудь.       Чонгук наклоняется, рассматривает телефон и с толком заключает:       — М-м-м, хороший.       Чимин перекатывается на бок и заходится новым приступом смеха, пока младший неловко осматривается по сторонам.       — Так а что писали?..       К горлу уже подступают хрипы, и голос впадает в беззвучность.       — Я бы хотел попросить разрешения… — Заглядывает в гостиную. — Остаться на одну ночь… хотя бы… если можно…       Чимин хватается за ручку двери и, всё ещё смеясь, пытается встать, но не хватает сил. К горлу подступает острый ком, но сладший вовремя перетаскивает одеяло истерики на себя:       — Да иди ты!       Чонгук скидывает сумки на пуфик в коридоре и взмахивает калаками. Его уголки губ тоже ползут вверх, но он этому препятствует.        — Чё ржёшь? Я тебя так защищал, а в итоге на меня всех собак спустили! Скажи спасибо, что не окочурился у себя в комнате, блин!.. — пытается быть серьёзным, но тоже улыбается, а потом вздыхает, присаживается рядом у стены на корточки и смотрит в пол. Чтобы занять руки, начинает подбирать чеки, всякий мусор и выкатившиеся из брошенных пакетов продукты. — Ну и бедлам…       Чимин прыскает и с этого слова. Постепенно успокаивается и, глядя на свой телефон в руке, снова бросает его к стенке. Чонгук смешно раскрывает глаза и смотрит в ответ. Молча, без каких-либо слов, а затем снова тупит взгляд в пол. У самого веки припухшие, щёки и пальцы обмороженные, неизвестно откуда стянутый зелёный шарф, которых Пак ещё не видел в его гардеробе, и всепокорная усталость.       Чимин толкает себя ближе к Чонгуку и глядит на осточертелый шкаф.       — Не бойся мою маму. Ты ж уже однажды виделся с ней. Приходи когда захочешь. Она тебе писала как раз поэтому. Скоро должна прийти как раз.       — Да, но…       — Издержки работы это всё.       — Ой, бля, меня отчитали за двоих!.. Сначала за меня, кочевника, блин, а потом за тебя! А потом за то, что за тобой не уследил! — взрывается младший и еле взмахивает кулаками, больше чтобы выразить эмоции, чем пригрозить. Движения сквозят усталостью. — Меня самого чуть инфаркт не схватил! Скажи…       — Спасибо…       С Чонгуком это обсуждать легче. Чимин бахается головой ему на плечо, за что получает кулак в бок, — и смеётся снова. Младший закатывает глаза на новый приступ тихого смеха и толкает Пака от себя. Тот куляется обратно, за что его толкают снова.       Так они сидят в ворохе сумок — Чимин насчитывает шесть — и вставать не собираются. Часть пустоты сцапала их внутренности, куда были вложены все силы, поэтому они не сговариваясь выделяют себе время на созерцание бардака, потолка и интерьера коридора, пока Пак не нарушает их покой.       — Почему мобилу-то проебал?       Он кожей ощущает, как Чон нехотя собирает остатки разума для ответа. Строя совершенно мученическое лицо, тот зарывается пальцами в волосы.       — Твоя мама позвонила моей. Прописали третью тираду пиздюлей, пришлось возвращаться. Через час снова отец разошелся. Пока убегал, где-то выронил.       Чимин подбирает с пола бумажки и пихает по карманам. Чонгук, смотав свой шарф и комком бросив его на стоящие пакеты, начинает расстёгивать свою куртку.       — А через что ты убегал?       Младший чуть хмурится.       — Окно.       — Ну, тогда, скорее всего, там твой телефон и остался. Ты же в заднем кармане его как обычно носишь, — вздыхает Пак и вжикает молнией. — Вот как знал, что когда-нибудь да выронишь.       — У самого-то новый, ага. Сам-то тоже проебал, да?       — Поэтому и ржал.       Беседа себя исчерпывает. Чонгук с кряхтением выравнивается и начинает собирать пакеты по всему коридору, навешивая их на одну руку, и в какой-то момент Пак начинает бояться, что она попросту оторвётся. Младший лишь сгребает последнюю сумку, видит комплектацию доставки и навостряет нюх, оборачиваясь на Чимина с радостным лицом.       — Это съедаю я за всё хорошее, — с такими твёрдыми намерениями, что Пак аж опешивает на секунду. Но, выглядывая в силуэте напротив стойко скрытое волнение и вычищенное после взрыва пространство вместо сердца у Чонгука, Чимин без возвражений кивает, но сам не встаёт. Мысленно врастает в стену и выругивается, когда физически не получается.       Цепляется взором за младшего, собирающегося утопать на кухню.       — Мать сказала, в школе жопа.       — Да, вот сегодня ж был, меня твоя мама ж туда и отправила, — начинает Чон на глубоком вдохе. Пакеты снова падают на пол. Чимин смеётся над ними. — Ты на 83-ем месте теперь, твоя мадам Чу рвёт и мечет. Замдир тоже не в восторге, ты пропустил контрольные… — Чешет голову, прикидывая, когда то было. — Мы пропустили. Мне снова за тебя досталось. — Чонгук вновь закатывает глаза. — Ты не мог бы с кем ещё, пж, подружиться? Вся школа через меня с тобой общается, так бы хоть ещё кого донимали. Мне одному, что ли, страдать.       Чимин мягко улыбается. «Знал бы ты, через что мне пришлось пройти, когда ты донимал меня конспектами».       — Ты не один.       — Да ты, жопа такая, хоть бы раз за свои слова отвечал.       Пак сглатывает горечь, а внешне строит смешное выражение лица, поднимая брови.       — Это я-то? — растягивает слова и карикатурно обводит их двоих. — А ты что, один сейчас?       — Ага, — серьёзно таранит младший, — как раз после того, как ты исчез, мне влетело, потом снова исчез, потом явился и наорал на меня, а потом снова исчез и во-о-о-т столько, — шипит Чон и приставляет почти сплющенные большой и указательный палец к лицу Чимина, — оставалось до того, чтобы ты уже больше не явился в принципе. Ты хоть слушал, какие у тебя побои?.. Ты где?.. — Усталость стреляет в глазах Чонгука, и тот понуро опускает голову. Резко переводит внимание на ботинки и скидывает их с себя, разуваясь. Наводит порядок, ставя вещи по своим местам.       Чимин выхватывает корень тоски моментально. Он сам им и является.       В последний раз они поругались из-за Тэхёна, про которого младший молчит как партизан. Молчит и про всё остальное: и про соулмейта, Джерома, и про то, почему прихрамывает на левую ногу — бокс, отец, Тэхён или его гонки? Чимин не знает ни черта, понимая, что это с него Чонгук берёт пример в своём непоколебимом сокрытии происходящего. Всё, что Пак ему говорил, Чон знал и так: Тэхён имеет роль в бандитских потасовках, куда затесался Чимин.       Младший приводит коридор в порядок, разбирает пакеты, гремит дверцами и холодильником, шелестит целлофаном так нещадно, что начинает болеть голова.       Тень с насиженного места пропадает, а Чимин решает не сдвигаться. Чон зажигает торшер в гостиной, и та снова появляется, но уже от кресла.       Чимин же на собственной шкуре знает, каково это, когда от тебя утаивают и не доверяют самые важные вещи, а заставляет проходить через это других. Самых близких.       — Ты знал, что солумейт может забрать у тебя часть физической боли?       Чонгук замирает посреди гостиной как вкопанный.       Чимин, видя его манёвр, как ни в чём ни бывало продолжает:       — Интересная теория, по сути. Раскопать бы эту мишуру. Никто ж про неё не знает, да? Никаких исследований. Но мне кажется, мои разъебанные рёбра больше не разъёбанные.       Чонгук медленно разворачивается, пытаясь переварить хотя бы часть из сказанного.       — Что?..       — Ну вот как у вас с Джеромом? От длительности расстояния боль увеличивается, верно?       — …Мы встречаемся каждую среду и субботу… и…       — А если что-то болело, бывало так, что боль неожиданно уходила?       — …Н-нет? я…       — Попробуйте. Не знаю, как это работает. Нужно разбираться. Рентген бы сделать. Думаешь, меня бы забрали на опыты? Ты сам, как узнал о Джероме, шарился в этой теме?       — …Я?.. Немного… Это…       — Тоже ничего не нашёл?       — …Д-да… Может…       Чимин видит растерянность младшего под пулемётной очередью вопросов и ошарашивающих фактов, и понимает, что, возможно, стоит стрелять на поражение:       — …Ким Тэхён из Умибодзу?       — …Да?.. Что? Погоди, что?!..       Бинго.       — Блять, я знал! — отрывается от стены Чимин и живо бьёт кулаком в ладонь. — Даже название организации знаешь! Поверить не могу!..       Чонгук в секунду взвинчивается, пугаясь откровения.       — …К… Какого хуя?! Что?! Нет! Как ты из этого вообще… Ты специально?!       — А ты подтверждаешь?!       — Что? Нет!       — Ты сам это заявил! — Пак тоже неосознанно поднимает голос, бахая кулаком по колену. — «Ты сПеЦиАлЬнО?», — передразнивает и горько цыкает. — Знал, значит!       — А ты реально в бандиты, блять, заделался?! Ради такой хуйни?! — матерится сбитый с толку Чонгук, полностью уходя в защиту, в то время как Чимин от последней фразы просто разевает рот.       — Хуйни?! Ты ёбнулся?! У тебя под боком, ёб твою мать, сын главной шишки, а ты решил закрыть на это глаза?! Знать и даже мне ничего не говорить?! Если тебя ёбнут, то я даже не буду знать, где тебя искать! Твою блять мать, Чонгук!       — А ты?! А ты мне почему ничего не говоришь?! Какого чёрта и куда ты попёрся?! Ты видел своё состояние?! Ты ввязался в какую-то преступную фигню с концами?!..       — Ничего я не ввязывался!..       — Не пизди! Откуда знаешь, что…       — А ты откуда знаешь про Тэхёна?! Я для чего всё это время распинался?!       — Я не!..       — Ты! И молчишь как партизан!       — Не перебивай меня, блять! — Чонгук врезает кулаком по стене и топает ногой. Глаза краснеют пуще прежнего, утопленные в сопротивлении и выкорчеванной грусти. Он почти хватается за волосы. — Чими-и-ин-ши!.. Боже! Блять! …Да! Да, Тэхён-хён занимается нелегальщиной!       — Аллилуйя, боже! Наконец-то! — Чимин хлопает рука об руку. — Это было так сложно?!       — Ты сам должен понимать, что я не мог рассказать!       Взмахнув рукой, Чимин уставляется на младшего во все глаза.       — Да я уже знаю! Я пришёл к тебе с этим! А ты что?! Что это было? Ты кого пытался защитить? Того, кому защита не нужна? Да с какого ляда твоему Тэхёну есть дело до того, знаю я что или нет!       — Что я?! А ты что? Для чего ты это устроил?! Ты себя видел?! Ты таким не был! Каким, мать его, образом, ты из задрота, который дальше фраз из учебника не видел, а потом был духом нашей компании, стал таким?       — Нашей компании? В ней одни бандитские лица!       — Что?.. — младший давится растерянностью, и снова набирается духу. — И мы, что ли, тоже? Ты сам туда полез!       — Потому что ты ничего не говорил!       — …Это потому, что у тебя соулмейт? Или ты правда ввязался во что-то? Да зачем?! — последнее слово младший чуть ли не рычит, топая ногой, погружённый в переживания больше, чем в попытку выяснить ситуацию. Его и без того дрожащие руки теперь совсем леденеют, губы поджимаются.       Чимин картины этой вынести почти не может.       — А не надо было меня тащить на улицу вечером! — кричит он и отворачивается, на глазах застывает невысказанное. Снова поднимает голову, заканчивая: — Сам бы шёл за своими конспектами!       Из слов Чонгука пропадает последняя толика сожалений и попытки к пониманию.       — Ч…что?.. Ты уже совсем?! — громкость снова возрастает до крика.       Чимин еле выравнивается не без помощи стены и орёт в ответ, махая рукой:       — Даже если да! И что?! Всё, дружба овер?! Тэхёну можно быть кем угодно, а мне нет?!       Чонгук хватается за голову и взмахивает руками в ответ.       — Да боже! Я там нихрена не понимаю! Я не знаю, что тебе говорить, потому что я не лезу в его дела!       — О-о-о, ты очень быстро можешь стать его делом, если кто-то захочет использовать тебя как слабое звено!       — Там никто про меня не знает!       — Я! Даже я знаю! Тогда какого чёрта я, слетевший с катушек школьник, смог столько раскопать?! Ты знаешь, какие там люди?!       — Да не знаю я! Не настолько же всё серьёзно, боже! — Он снова взмахивает руками и резко отворачивается, кусая губы. Чимин рявкает «А может стать!», но Чон закрывает уши и перекрикивает: — Не знаю и знать не хочу!.. И тебя не хочу ни во что впутывать!       — Поэтому решил ни хрена никому не говорить?       — Мне всё равно! Я в это не лезу! И не хочу, чтобы ты лез! Мне всё равно, Чимин, боже мой…. — Чонгук шагает спиной к дивану и прислоняется к нему, закрывая лицо ладонями. — Я не перестану от этого хуже к нему относиться, как ты ни старайся!..       — Мне, блять, не всё равно! Господи! Да я не стараюсь!.. — Чимин отталкивается от стены, шагая в гостиную к младшему. — Да не в этом дело!.. Да как ты!.. — выругивается, оступаясь. Слишком долго сидел, таз затёк. Эта ругань не имеет никакого смысла, только эмоции, которых через край у обоих. — Вообще такое подумал!..       — А, то есть просто так ты на меня орёшь? — Убирает руки от лица, глядя на ковыляющего Чимина, который на продолжающееся непонимание Чонгука взмахивает руками, чуть не наворачиваясь. — Да сядь ты уже нормально, боже мой! — Подскакивает и подхватывает под локоть, давя в себе слёзы. Чимин уворачивается и выбивается из рук, глядя тому прямо в глаза.       — Да послушай ты! — Чимин дёргает младшего за плечо, чуть задирая голову вверх. Трёт лоб. У него нет на это больше сил. Чонгук психует и делает шаг назад к дивану, смыкая руки на груди. — Я хочу знать, где тебя искать в случае чего, — всё-таки снижает градус напала. Трёт переносицу и тут же шикает: болит катастрофически. Прислоняется к дивану рядом. — Хочу… чтобы ты мог на меня полагаться. Чтобы мог делиться любой херниной, которая только может произойти. Понял меня? — отчеканивает и глядит в лицо Чонгука. — Чтобы мы знали, где друг друга искать. Чтобы если один ввязывается в опасное, второй его останавливает.       — Ты меня тогда ото всей жизни отговаривать будешь.       Чимин, не выдерживая и в момент серьёзнея, подходит к младшему впритык и хватает его за плечи.       — Ты всё еще не понял? — чеканит чуть ли не по слогам, выдерживая напряженный взгляд. Твёрдый, но всё ещё такой шаткий. — Посмотри на меня. — Сжимает плечи и задирает голову, пересекаясь с грустными, бойкими глазами. — Ты сам сказал, что у меня шарики за ролики заехали. Судить тебя за твою жизнь мог только адекватный Чимин. — Младший жуёт губу и бегает глазами куда угодно, но не на Пака. — Теперь посмотри на меня ещё раз и скажи, что я адекватный.       — Я вижу, — шепчет тот.       — Так какого чёрта ты мне не можешь ничего рассказать?!       — А ты мне?!       Чимин почти хватается за голову, делая шаг назад.       — Я?! — Бьёт ребром ладони о ладонь. — Про Тэхёна кто тебе достал инфу?! — Выставляет палец на вытянутой руке вбок. — Про мотоцикл рассказал, про работу свою — рассказал!       — И я! Про родителей, концерты, гонки, сигареты — да всё рассказал!       — А про Тэхёна?!       — А я почему про твоего соулмейта узнаю только сейчас?!       Чимин стопорится. Вскидывает руки и капитулирует. Чонгук шикает «Вот и пошёл ты» и, сидя на спинке дивана, куляется назад, на подушки. Чимин закатывает глаза и сам присаживается рядом, вымотанный до полного изнеможения. Младший сам часто дышит и раскидывает руки по подушкам, созерцая потолок:       — Конечно, я чувствую, что во всех правдивых словах есть то, что ты не договариваешь.       — Я тоже. Мне насрать, кто там этот Ким Тэхён. Мне не насрать, если кто-то из его идиотов твою лавочку прикроет, а я, бля, даже не буду знать, где искать твоё тело.       — Предлагаешь маячок повесить?       Чимин оборачивается на младшего и абсолютно серьезно рассматривает эту идею. Наверное, Юнги на Пака тоже маячок повесил, и если это так, Пак ему за предусмотрительность очень благодарен. Только поводка не хватает.       — Вообще, вариант.       — Может быть.       — Тебе нужны будут похороны или нет? Или похуй, плавай в море, если тебя туда выкинут?       — До сих пор же не выкинули.       — Ой, боже, блять… — Со вздохом разочарования Пак расслабляется и тоже куляется спиной назад, рефлекторно сомкнув веки. Потолок медленно плывёт от рухнувшего горизонта. Чимин уже не обращает внимания на ушибленные конечности, но чувство голода слышит у обоих в виде урчащих животов.       Не сговариваясь, они решают пока ничего с этим не делать. Впервые между ними молчание, и такое напряжённое, что Паку хочется или взорваться очередным потоком брани, или сойти с планеты.       — Я припёр тебе балаклаву, — вдруг выдаёт Чонгук.       Чимин открывает глаза и единожды моргает. Поворачивается к тому и пилит взглядом.       — Я знал, что все твои похождения не могут быть просто в рамках твоей работы и твоего… Сокджин-хёна, да? И отговаривать тебя бессмысленно, ты любую тупую хуйню исполнишь с переподвыподвертом, — продолжает Чон. — Ты всегда считаешь, что знаешь лучше всех, поэтому конечно ты не будешь договаривать. Поэтому я не лез. А ты, блять, влезешь везде, — кривится и растрёпывает себе волосы на макушке. — Короче, бери эту штуку, если надо. Я брал заниматься бегом зимой, а понял, что в ней я похож на сосиску.       Чимин больше ничему не удивляется. Отворачивается к потолку и устало вздыхает.       — Спасибо, буду сосиской.       Чонгук цыкает.       — Да с капюшоном пойдёт. Хоть бы людей твоей физиономией не пугать. Ты вообще видел себя? Правда страшно смотреть. Не представляю, как мать тебе это с рук спустила. — Чешет голову и тоже пытается привести дыхание в порядок.       — Заявила, что дома поговорим.       — Вот и получай за всё хорошее. — Чон мнёт пальцы, жуёт губы, и Чимин понимает, что в голове того он всё ещё тот самый строгий Пак Чимин, пример подражания бронепоезда. — Просто не убейся, окей?       Чимин кивает. Больше не хватает ни на что. Схватиться за голову, качаться из стороны в сторону или бездвижно сидеть, утопая в пустоту чужих слов и не представляя, какой фейерверк устроил перед Юнги и как затолкать петарды обратно в коробку. Ему дали возможность это сделать, он испытывает жизнь. На чужих ошибках не учится, только на своих, самонадеянный, самоуверенный и глупый.       То, что по-настоящему пронеслось перед лицом Юнги, пока он вёз его в клинику, в его мыслях и сквозь годы прошлого, через которое тот прошёл, Пак не может себе даже представить, но представляет сквозь скрип зубов и сжатую челюсть. Юнги никогда об этом не скажет, даже не заикнётся. Никогда не встанет лицом к взрыву, потому что однажды зацепило всех, кроме него. Чимин правда идёт по его стопам, но всё ещё не подорвался.       Так это работает, соулмейтство? У них? Тогда Чимину нужно кричать ещё громче? Не обезличивать необходимость, не задумываться о собственной пригодности? Не отчуждать от мира, в котором у него всё ещё есть место.       — Мин Юнги.       Как только он произносит это имя, его окатывает и тягучим теплом, и колким морозом. Он хочет, чтобы что-то доказывало существование Юнги. Хочет развеять его боязнь и обличить её в доказательство существования чего-то незыбленного, и в итоге связывает его существование со своим собственным.       Руки потряхивает.       Наконец прибывая в действительности происходящего, всем существом боится посмотреть на сделанный выбор: он доверил Чонгуку их обоих.       Считает секунды. Двадцать перед тем, как Чонгук как ни в чём ни бывало говорит:       — …А, это тот, которого по телеку всё крутят? На окраине Новона недавно кого-то нашли… Так ты и про него раскопал?! — Чонгук аж подскакивает с места. Переползает в сидячее положение, продолжая: — …Ладно. Ты прав. Вляпался ты в полное дерьмище. Ты же нигде не?..       — Мой соулмейт.       На пару мгновений Чимин перестаёт существовать. В ответ почти полминуты тишины и глубокий вдох перед началом речи, но младший захлопывает рот обратно. У Чонгука на лице виднеется вселенское озарение, словно все пазлы сложились в одну картину, разбросанная солнечная система обрела свои места, а он наконец-таки получил ответ на то, как со всей этой вакханалией и истериками связан Чимин. Он разевает рот опять и во все глаза уставляется на бездвижного Пака. Затем снова закрывает, после чего делает глубокий вдох — и взрывается диким смехом.       Не веря в то, что действительно слышит, Чимин закрывает лицо ладонью.       Он в этом участвовать больше не хочет.       То, как сильно и глубинно Чонгук смеётся, почти плача и хватаясь за живот, практически оглушает.       — О!.. Боже!.. — тот почти задыхается, надрываясь от сложенной воедино ситуации. — Мой!..       Пока тот чуть не укатывается с дивана со смеху, Чимин с полуприкрытыми глазами как можно аккуратнее снимает ноги со спинки дивана, переворачивается в положении и собирается встать да уйти куда-нибудь, как его хватают, но вместо слов летит грудной смех.       — Господи… Теперь-то понятно!..       — Что тебе, бля, понятно?!.. — шипит раскрасневшийся Пак, отцепляя от себя руку младшего.       — Всё! — И снова шквал то ли смеха, то ли хрипов. — Боже!.. Всё обрело смысл!..       — Я очень за тебя рад, — бросает он и поднимается на ноги, чувствуя, словно его серьёзность обплевали, показав, что все его переживания не стоили того. Он обходит кофейный столик и ковыляет до кухни. Чонгук перегибается через спинку дивана, утирая влажные щёки, а Чимин отводит взгляд от этого зрелища.       — Это тогда, да?.. Когда впервые пропал с занятий и сам на себя не был похож?.. Я всё думал, что ты можешь там скрывать!.. Выше всех похвал!..       Чимин разворачивается к нему.       — Чонгук, это, типа, вообще несмешно и неприкольно. Я чуть не помер.       Тот снова заходится в смехе, запрокинув голову.       — О боже, я представляю! Ты, такой прилежный, всё у него по расписанию, умнее всех… — наигранно бубнит Чонгук, на что Пак снова закатывает глаза, закрывает лицо руками и вымученно вздыхает мольбы богам. — И тут — просто разрыв шаблонов! Просто жесть!.. Реально, да?.. Реально такая метка?.. Блин, если бы не её болевое действие, можно было бы и не переживать… но… — Уже вымотан, но всё равно смеётся, укладывая подбородок на спинку дивана. Пак хотел бы удивиться этой стойкости и в кои-то веки перенять хоть одну привычку Чонгука, а не служить источником для чужих. — Ты думал, что я тебя что?.. Ментам сдам? Истерику устрою? Аха-ха-ха-ха-ха!..       — Ты в курсе, что ты тоже неадекватный?..       Чонгук пропускает всё мимо ушей.       — Я-то думал, чего тебя так потрепало!.. Это просто самая гениальная хрень, которая только могла произойти!.. Чтобы ты — ты!.. Господи!.. — тот резко меняется в лице, наконец анализируя ситуацию с логической точки зрения. — Господи… Так это же вы…виделись, да? — Чимин смыкает руки на груди и глубоко вздыхает. Лицо горит нещадно. Хочется выдать, что да, Чонгук, ты тоже с ним виделся, и твой энтузиазм тут абсолютно неуместен. По крайней мере, Чимин не ошибся с выбором своего объекта доверия: они рехнулись одинаково. — Жесть, а как… ты ещё не в дурке?.. Аха-ха-ха!..       Глаза уже болят.       — Как ты там орал?.. «Ты ёбнулся?!.. У тебя под боком такое, а ты решил закрыть на это глаза и ничего не говорить?!», — пародирует младший и качает головой. — Боже, ты так двуличен, — выдаёт в шутку, а Чимин только тянет воздух через нос, сдерживаясь. — Да знаю я, знаю, что ты лучше всего знаешь.       Чимин разворачивается, топая на кухню и окончательно уходя от участия в этом разговоре.       — Эй! Ситуация не такая страшная, ведь ты ещё жив!       — Ага, мы оба, «пока ещё», — рявкает Пак. — Если нас кокнут не они, так остальные, что их окружают.       — Дела… Но таким же образом нас завтра может просто сбить машина, нет? Чего бояться?       Чимин смотрит на него, наконец понимая, каким выглядел в глазах Мина, выдавая ему подобный бред, и снова бурчит что-то о неадекватности.       Наконец Младший на пару мгновений затихает, и Чимин уже пытается остатками эмоций обрадоваться, что неожиданный стенд-ап закончен, но не тут-то было.       — Погоди, так а как?!.. Это… «он», да? Не… «она»?       Чимин хлопает себя по щекам. Контраст с ледяными руками освежает. Какая разница кто?       Чонгук снова жуёт губы, подпирая подбородок ладонью.       — Так вот почему и за Тэхёна ничего не сказал…       Пак хмурит брови.       — В плане?       Чонгук воззирается на него в ответ в недоуении и отрывает ладонь от подбородка.       — Ну… он парень?       — И… что?       — А, — Чонгук кивает сам себе, снимая все вопросы, — я забыл, что ты антисоциален.       Чимин тянет брови вверх и тянет губы в сторону со смирением к тому, что он снова отличился. Достаёт упакованный ужин и не чувствует при этом резой ноющей боли, обрывающей дыхание, чему рвётся радоваться и падать на пол от счастья. Ничто не бывало лучше этого, и даже увлечённый новым открытием Чонгук этому не помешает.       — О, чёрт… Да мы же два сапога пара… Ты поэтому так взъелся-то? На Тэхён-хёна, да? По своему опыту?..       Пока младший продолжает разговаривать сам с собой и сам себе давать ответы, Пак сгруженный обеденный стол превращает в аккуратную картину, где хочется участовать, в отличие от другой картины за спиной. И почти садится на стул, как младший снова его дёргает:       — Так а… а что у вас?..       Чонгук неприлично долго молчит, пока Чимин не поворачивается к нему из кухни, не видит его, оперевшегося на спинку дивана на вытянутых руках. Пак этого ажиотажа не понимает, вспоминая свою реакцию на осознание неизбежного. Ему бы беззаботность младшего — никаких бы проблем не было.       — В плане? Юн-… — В груди разливается горячая патока. Так непривычно. Чимин отворачивается от младшего, глядя на свои руки и сосредотачиваясь, чтобы этот жар прогнать. Делать Юнги частью собственного мира приятно, вот только… — Поосторожнее, окей? Не заикайся нигде.       — Уже пишу кентам-ментам, — салютует и закатывает глаза. Чимин негодует на то, как быстро он перенимает плохие привычки. — Я и со своей, и с твоей тайной в могилу уйду, — заверяет Чон. Откидывается на подушки. — Вот бы и мне метку с именем Тэхёна, никаких бы проблем…       Пак глядит на всё это и заглядывает в себя, обнаруживая мягкое отсутствие остроты в сердце, словно что бы ты ни сказал — ничего не изменится, на них не рухнет метеорит и не взорвётся дом.        Чонгук молчит пару секунд, а потом как гром среди ясного неба выдаёт:       — А я разъебал свою тачку в заезде. Влетел на бабки. Заложил всё, что у меня было. Отчасти, предки на меня ещё и поэтому взъелись. Ты же знаешь, я та самая чёрная ворона в обществе, а братьев и сестёр у меня нет. Полное разочарование, — наконец расслабившись, признаётся Чон и кривится.       Чимин спустил триггер. Так доверие, наверное, работает. Когда доверяешь в ответ.       — Телефон, кстати, я тоже заложил. Я не терял его. — Разводит руками в стороны и вздыхает. — А ещё весь выигрыш в гонках за эти года и деньги с концертов. Пацаны, что у меня в группе, тоже помогли.       Чимин по поводу отсутствующего себя ничего не говорит.       — И ставку я проиграл тоже. Придётся отыгрываться, но моя тачка раскурочена. Долг за неё отдал нашему. Надо будет где-нибудь достать машину.       Чимин трёт ладонями лицо и глубоко вздыхает, даже на смех сил не остаётся, только на безмолвное созерцание возможных выходов из ситуации.       — Ну, в принципе, я знал, на что шёл, — подытоживает младший и встаёт с дивана, подлетает к вкусно пахнущему ужину и суёт нос под крышку пластиковой коробки. — Лапшичка!       — Ты обычно обращался к Тэхёну. Не вариант? — предлагает Пак, не упустив деталей из их разговора, и ненадолго повисает молчание. Младший мотает головой.       — Я не просто так стал таким скрытным. Лучше не говорить ничего и никому, чтобы не запутаться, — Чонгук мнёт завязки своей толстовки и нервно перекатывает между подушечками пальцев. — Я не умею врать так, как это делаешь ты. — Чимин виновато поджимает губы. Это правда видно, но нельзя этому других учить. Чонгук вдыхает побольше воздуха, явно негодуя тому, что собирается сказать. — Я чуть скрыл от Тэхён-хёна существование Джерома, чтобы не приносить лишних беспокойств, потому что он слишком сильно всё продумывает, я за ним не успеваю. Его маниакальная фокусировка внимания, конечно, восхищает, но… — Бахается на стул и хватается за палочки, запихивая в себя здоровенную порцию лапши. Чимин смотрит на эту картину стараний запихнуть побольше, и тянет брови вверх. Можно ведь просто взять поменьше и прожевать тщательнее, но, похоже, это Пак здесь ничего не понимает, вспоминая, что Юнги ест примерно так же, только аакуратно, тихо и молча смотря в тарелку так, будто у него совсем не набиты щёки.       Чонгук съедает стакан лапши в четыре укуса и три глотка, удовлетворённо выдыхая. Пак только снимает крышку с собственной и болтает пластиковой ложкой в бульоне.       — Тэхён-хён тоже помешался на том, чтобы я не высовывался… Чувствую я, что что-то там у них не так идёт. — Чимин кивает его словам. Ещё до него атмофера была накалена до предела, даже если нахмуриться и вспомнить про порт, где хотели перебить людей Умибодзу и куда Чимин нечаянно встрял. Интересно, насколько сильно он склонил чашу весов? Чёртова бабочка. — …Сильная возня. Мы давно не разговаривали. Он не знает, где я. И я… — Чонгук кидает беглый взгляд на Пака, словно взвешивая его ожидаемую реакцию. — …Скучаю.       Пребывая в мыслях и все ещё терзая кончиком ложки лапшу, Чимин кивает. Хмурится, наконец анализируя фразу и не понимая, к чему младший мягко хмыкает.       — Да всё он знает, — отмахивается Пак. — Особенно если ему так важно твое бездействие, а значит, и местоположение.       — Да-да… — Устало вздыхая, Чон подпирает голову рукой и стреляет вглядом по стакану, который мучает Чимин. Тот замечает это, кидает ложку в бульён и двигает к Чонгуку. У последнего аж щёки алеют от довольства, и тот заявляет: — Впрочем, в жопу это всё, разберусь.       Хотелось бы Чимину и здесь кивнуть. Спину ломит и локти тянет от ушибов, которые бы перевязать и намазать, показать, что умеет о себе заботиться и что скоро вообще прыгнет на мотоцикл, шлем на голову — и всё разрешит в мгновение ока.       — А я с работы шёл, и отмутузили, — устало бормочет Чимин, подпирая голову ладонью. — Перед этим я умудрился угнать их же машину. — Чонгук прыскает, почти в один присест глотая бульон, а Пак только вздыхает. — Мне кажется, у нас такой кавардак, потому что мы сами такие.       — Скорее всего.       Младший скребёт по картону кончиками палочек и досёрпывает последнюю макаронину. Чимин стреляет в него взглядом.       — Тебя моральная сторона вопроса совсем не заботит?       — А смысл? — дожёвывает и простодушно разводит руками. — Происходит так, как меня в моменте тянет. В этом вся суть. С последствиями разбираюсь тоже я. Слишком много мыслей попусту, за меня успевают подумать все, кому не лень меня обсудить. Мои родители окончательно поставят на мне крест, когда узнают про Тэхёна. Мало того, что парень, так ещё и криминальный элемент общества. Мне уже мало того, что на чужие мысли плевать, так ещё и на свои. А я свой главный враг больше, чем все остальные — мне. — Он вытягивает указательный палец и покачивает им, ставя точку в беседе. — Доставай кимпаб.       Чимин трёт висок, думая пару секунд, снова вздыхая.       Резонно.       — Сам лезь за своим пакетом, — бубнит, не желая шевелиться, и почему-то теплит в груди дурацкую надежду, что даже если такое шокирующее известие с такой лёгкостью прощено и принято, то, возможно, Чимин сможет провернуть подобное со своей физиономией на горизонте Юнги.       Он обесиленно падает лбом в ладони и протяжно кряхтит. Ему пододвигают коробку с нарезанным кимпабом, наказывая:       — Ешь. Осознание своей ебанины надо вкусно заедать.       Чимин мысленно посылает младшего куда подальше.