Переворот экспромтом

      Пару раз он приходил в сознание. В эти моменты он подумывал разбить себе голову о скол багажника, куда его швырнули, и расстаться с живописными картинками из вспышек боли, ярости и глубокой, отчаянной беспомощности. Никакого «медленно просачивающегося внутривенно» страха не было — лишь громогласный, цепкий, тяжёлый ужас, рухнувший на тело, как лавина на перевал с восьми тысяч километров высоты, после чего уже не нужно было думать, как разбить себе голову: тело тряслось настолько сильно, что само всё решило. А в темноте было раздолье бреду, мельтешились кровавые пейзажи и раскуроченные кадры, где не было ни одного живого места — и никого живого.       От интерции подскакивающих на скорости колёс укачивало. Сочащаяся из разбитого затылка кровь застывала неприятной корочкой, а та затем снова стёсывалась. Память не щадила: перемешала реальность и иллюзии о неутешительной смерти, собственном расчленении, которые потом скатились в такой лавкрафтовский ужас, что в конечном итоге мозг переврал события, перелопатил их, перетасовал ещё раз и наконец угомонился, когда машина сбросила скорость.       А потом Чимину стало грустно. Так грустно, что он снова был готов подползти чуть выше и хорошенько приложиться. Никаких мыслей уже не было. Наверное, он и сделал запланированное, потому что услышал свой жуткий стон только тогда, когда лоб занемел от холода бетонного пола, а тошнота катастрофически подкатила к горлу.       Красный свет лупанул по глазам. Те, не менее красные, уставились на него в ответ.       Чимин медленно, ощутив тяжесть каждого сустава и каждой ноющей мышцы, перекатился на бок и стиснул зубы, несдержанно зашипев. Стоны боли бесконтрольно и громко рвались из него каждый раз, стоило хоть дёрнуться. Зубы тут же раскрывались, губы хватали воздух. Было чертовски, просто чертовски жарко. Душный воздух спирал лёгкие, лицо прело, словно от паров котельни. Тело всё ещё тряслось, словно припадочное, да Чимин и не пытался его остановить: перед взором день менялся с ночью, секунда с часом, а сердце с желудком. Оттого иногда он думал, а может, всё сон? Было бы так хорошо. И удобно. Было бы просто прекрасно, на самом деле, — однако Чимин снова приоткрывал опухшие веки и снова уставлялся в тёмную стену и мерзкие подтёки на ней.       Он смотрел на неё пару мгновений, старался пошевелиться — и снова пропадал. Ему казалось, что весь запас своей паники он выплакал между этими падениями из жизни в смуту, и теперь, когда эта настоящая бездна смотрела на него, а он смотрел на него в ответ — чувствовал лишь лёгкий штиль. Ш-т-и-л-ь. Он попытался нарисовать это слово взглядом на стене, чтобы отвлечься от боли. Вскоре к такому представлению подключились мысли: если его сюда притащили, значит, кому-то он нужен; значит, с его тушки есть какая-то польза и, может, с ним хотят что-то обсудить, договориться. Или помучить. Тоже вариант. А потом не сносить ему головы, мешки, земля — и корявенький рисуночек гвоздик на надгробном камне. Хотя, скорее всего, это будет урна, на ней — его инициалы, а рядом убогий мишка.       Чимин скривился, ведя плечом, и попытался приподнять голову. Ошибка: его чуть не вырвало. Пришлось опустить её обратно, словить звёзды в глазах от боли соприкосновения с полом, переждать тошноту и попытаться снова подняться.       Что-то нереальное. Это не было возможным в таком состоянии. Мало того, что он на старой развалюхе чуть не убился, так его ещё и по земле потаскали. Нельзя ли было, что ли, как-то поаккуратнее, блин? Он и так не сопротивлялся. Что он сделал-то, чтобы заслужить такое?       А, да. Ну, сорвал переговоры, ну, стал причиной перестрелки, бывает. Они что, не на ежедневной основе тут происходят? От ещё одной ничего не убудет. Зачем его вообще было так жестоко красть среди ночи, как будто он какая-то там важная фигура. Пригрозить пистолетом — и дело с концом, он даже слова не вякнет и сыграет роль любого шута. Вам какие маски? А вы кто вообще? Я ничего не видел, абсолютно. Домой шёл, не разглядел, что там, в темноте, загремел куда-то, упал-отжался, вот и в синяках весь, да-да.       Он уже не думает о том, какие конкретно из его панических действий надо было сделать иначе, чтобы здесь, в каком-то пропитанном сыростью притоне, не оказаться. Да и в принципе не оказаться: гнать на самый людный проспект города и вмазаться в столб или чью-нибудь припаркованную тачку, чтобы его на карете увозила скорая, а не мафия или кто его там решил оприходовать. Вариантов уйма, на самом деле, кому он только не успел подгадить, только вот зачем одному ему столько внимания? Спланировать, украсть, бензин потратить… Вон, даже комнату с видом на гудящие трубы выделить. Чем таким обязан? Лучше бы на этот стеклопакет под ними кинули, висок бы себе так не отбил, а ещё дали попить, обезболивающего — и в кровать бы. А там уже окончательно закрыть глаза.       Вновь выдохнув сквозь плотно сомкнутые зубы, Чимин тянется в блаженном мечтании и обещает себе, что не вылезет из-под мягкого одеяла неделю, если умудрится вылезти отсюда. Что это вообще? Трубы, гудение вентиляционной шахты, вереницы сколов на полу. Прямо по курсу — отвратительное красное свечение от аварийной лампы над тяжёлой дверью. Решёток только не хватает. Отель класса люкс, не меньше.       Превосходно.       Какая убогая тупость.       Его снова обуревает тошнота. Судорожно сглатывая, он снова вооружается идеей добить уже этот ноющий череп, чтобы не донимал, и тянет себя за волосы, чтобы оттянуть боль. Немного помогает. Чимин закрывает один глаз, чтобы полностью смочь открыть второй, и глядит на свою руку с рассадником гематом, растягивая губы в стороны: превосходно. Разрисовали его на десять из десяти, он надеется, и в Лувр завезут, а не на кладбище и в заголовки местных СМИ пугать человечишек, чтобы не совались куда не надо. Будет красоваться рядом с колонкой про местного серийного убийцу Мин Юнги, который на деле наёмный и чёрт пойми вообще, на кого работает, — Чимин сам раньше путался в этих бессмысленных определениях, — и который предупреждал же не творить херни, и вот мы где, здравствуйте. Прав-то он был прав, то приключений Чимина это не отменяет: он действительно здесь. В беспросветной жопе.       Чимин широко раскрывает глаза, издавая мученический стон.       Чёрт его дери.       Юнги.       Чимин снова зарывается в свои перепутанные волосы и с нецензурным шипением перемещается на спину, желая слиться с этим бетоном, просочиться в сточные воды и испариться уже насовсем. Ему крышка. Полная и капитальная. Юнги предупреждал? Предупреждал.       Юнги его убьёт. Убьёт в кои-то веки, потому что задолбал уже вконец. Лезет куда не надо и никого не слушает, ничто ему не закон, своя воля и мораль — а теперь подавись ими, скатай на языке вместе с привкусом крови и выплюнь. Чимин на всякий случай перещупывает языком свои зубы и снова стонет, перегоняя себя уже на правый бок: все на месте. Ну и на том спасибо. Хоть что-то целым оставили, как ещё запястья не переломаны.       Стоп.       Чимин резко открывает оба глаза на оба своих бледных с фиолетовыми прожилками, трясущихся и стёсанных, но свободных запястья.       Так вот почему его нехило так помотали.       Он сразу решает их применить: глаза тут же реагируют и сканируют местность в поисках хоть какой-то спасительной щели. Он чувствовует себя в этой атмосфере грязного бизнеса лишней тряпкой на полу у трубы и планирует смыться так же, как и эта тряпка: никому не нужный и никем не видимый. Но ни черта — ни скола, ни дыры — только бетонные стены, нагромождения мусора, вонючих коробок и темноты, — и крысе не просочиться.       Хоть бы решетки были, в небо на бис посмотреть, как Артур Мерсо, а потом открыть свою душу ласковому равнодушию мира.       Только вот Чимин ответит ему только разгорающейся паникой. На рвущую в клочья боль становится уже всё равно: теперь тело терзает жажда забиться в любой скол, лишь бы вырваться отсюда и бежать до тех пор, пока мозг не сотрёт жестокие воспоминания. Они Чимину не нужны.       Но они уже здесь.       Чимин крепко сжимает зубы, перекатываясь на живот — мгновенно простреливает руки, плечо, рёбра, и вся его выдержка разбивается. Но локти он из-под себя не убирает. Приоткрывает один глаз, дышит как можно глубже и вдруг ускоряется, суматошно подползая к коробке и дёргая ее на себя.       Пустая.       Его рвёт.       Шумно и медленно выдохнув, Чимин рискует снова повалиться наземь, но знает, что тогда больше не встанет. Он чует, что в принципе не поднимется на ноги, но принудительно вышваркивает мысли из головы — не до них сейчас, ничем не помогут. И так затылок тянет, будто туда всажена арматурина, рёбра выворачиваются от попыток дышать, руки отбиты из-за непристёгнутого вождения, да и помотали его по багажнику нехило. Сейчас бы вот только мыслей о неизбежности не хватало. Живой — спасибо, ухо работает? Работает? А теперь ноги в руки — и разгребай.       Вот он снова Юнги услужил. Если сейчас день, а Мин спит — то доброе утро ему от боли. Всегда пожалуйста, как говорится, и благодарность прилетит в Чимина либо лекционно, либо физически. Чимин взвешивает, пытаться ли ему выжить до этого момента и что страшнее, на самом-то деле. Одно хорошо: об этой мафиозной эпопее Юнги не должен узнать, по сути, однако количеством побоев Чимин подозрений вызовет немало.       Всё-таки, думает он, стоит жить, чтобы Юнги было кого убивать, и очень старается не взвыть, когда осуществляет попытку за попыткой оказаться хотя бы в сидячем положении. Грязные стены не помогают, пол уже весь истёрт отчаянными поползновениями — чтобы в итоге ему пришлось перевернуться на спину и всё-таки смириться.       Так, ладно.       Ладно, ладно, ладно.       Дверь. Да, да, вон та самая впереди. Нужна дверь.       Руки трясутся уже не из-за страха — слабости. Сил нет. Сцепив зубы и в который раз прокусив щёку, Чимин подползает к двери и вытягивает правую руку вверх, чтобы ухватиться за металлическую ручку. Чувствует, что времени мало. Камер нет, но он уже довольно долго возится, пытаясь заткнуть жгучую неукротимую панику и мучительную дрожь. Подводят уже не мышцы — кости. Не так было страшно среди каменных лиц, выстрелов и разборок от Давэня с Вангом, угонять минивэн было и того занятнее, чем валяться сейчас здесь. В неизвестности, среди хлама и духоты.       Подтягивая своё тело ладонью за ручку, Чимин размышляет о том, что они вообще смогут с него взять. Информацию? Жизнь? Он ведь только-только во всё это затесался. Его не связали, кости не пополомали, зубы не повыбивали, мешок на голову не затянули. Или затягивали, пока он барахтался из темноты во тьму?.. Не суть важно, не приставили наблюдение — значит, его хилая фигурка не так важна. И значит, пора выбираться.       С рыком и плохо скрываемым ужасом от боли Чимин наконец ставит себя на колени, зажмуриваясь от головокружений и спёртых лёгких. Вдох, выдох — ещё одно усилие поднять колено, постараться выровняться. Раз, два. Раз, два, три — встали — семь, задержка дыхания, восемь. Не легче ни черта — да и не будет.       Больно.       Приоткрыв глаз и держась за стену, Пак дёргает железную махину на себя. Щелчок, щелчок, скрип — Чимин врастает в пол, глупо уставляясь на щель между косяком и дверью.       Да. Ладно.       Не закрыто? Они прикалываются. Чимин ошалевше толкает дверь всем телом, чуть не гремя вместе с ней костями, и видит, почему дверь не закрыли: лестница. Охеренно длинная узкая и закрученная лестница с охеренно высокими ступенями — легче носом туннель на свободу отсюда прорыть, чем по ней подняться.       Чимин качает себя в сторону, полностью упираясь в стену и держась за ручку двери. Ползи, если хочешь жить, называется. Что за аттракционы. Это невозможно. Просто невозможно.       Если не смотреть в пол, то тошнота опускается по пищеводу обратно, понимает он, когда заталкивает своё тело по ступеням наверх и не рискует стать на ноги. Хочется сбросить с себя мешающую и задравшуюся толстовку, оплетающую его самой настоящей змеёй, которая, к тому же, горит, как цирковое кольцо, и палит кожу, но не рискует делать и этого: если его снова схватят, хоть немного смягчит удар.       Лестница оказывается недлинной — ступеней пятнадцать, за которые Чимин успевает обматерить себя и почти окончательно выдохнуться. Впереди, из темноты, вырисовывается тусклое свечение, низкие потолки, множество металлических стеллажей. Он всё-таки опускает голову из-за затёкшей шеи, стискивает челюсти и глубоко дышит, с четверенек валясь в угол и глубоко дыша. Секунды скачут, пятна тоже. С болью почти свыкся, как и боль с ним. Друзья-неразлучники, чтоб их.       Рёбра ноют просто адски. Мешают видеть, занимают руку, которая придерживает грудную клетку, в то время как Чимин насильно приоткрывает один глаз, кое-как с колен перемещается в более-менее адекватное стоячее положение, а свободной ладонью чувствует какую-то вибрацию, расходящуюся по стенам. Он уставляется на них, но это не заводит умственный процесс. Вот бы сейчас наткнуться на план-карту помещения — и взор прояснится, и он выпорхнет отсюда на свет, найдёт телефон, рюкзак — красота.       Тело снова начинает трясти. Он, на самом деле, еле держится, чтобы не забиться в угол со слезами и истерикой — просто не признаётся себе в этом и даже мысли не допускает, иначе и правда сорвётся. Сейчас у него есть только он, неизвестное пространство и люди, жаждущие спустить его по лестнице обратно в подвал.       От такой мысли ноги беспрекословно делают пару шагов вперёд. Проморгавшись, Чимин выглядывает наружу, где за кучей гаргар виднеются такие же подтекающие стены и пару проходов. Он идёт туда, где более светло, и морщится от тошнотворно жёлтого света, в котором можно только глаза поломать, а не увидеть что-то. И снова узкие коридорчики, отдалённые шумы, завороты и складские помещения. Сердце прокалывает ужасом от каждого шороха, отчего Пак снова и снова непроизвольно жмурится и застывает, а потом опять приходится размораживать себя обратно. Вереницы заворотов, темнота, тошнота. Он поднимается по каким-то ступенькам, проходя по возвышению, и решается открыть одну из дверей.       Чимин понимает, что не может вовремя реагировать, только после того, как рассматривает крошечное помещение с холодным светом, большим окном почти во всю стену, а за ним — круглый игровой стол. Не замечает суматохи там, но успевает отскочить в сторону до того момента, как на него уставятся шесть пар глаз, оторвавшись от карточного азарта. Однако этого не происходит, зато глядит он — на плотный пластик сбоку. Ничего не понятно: каморка в каморке и огромное окно. Чимин правой рукой нащупывает дверь, окидывает помещение ещё раз и видит ещё одну дверь, понимая, что ему это напоминает: полицейский участок, комнату для допросов, только вот в участке не играют в покер — наблюдают из-за кулис.       По глазам лупит кроваво-красный свет. Чимин вскидывает голову на загоревшиеся лампы, ввинченные в стены, и снова под углом глядит на группу бандитов, которые не обращают на игру света никакого внимания, занятые только своей. Пак хлопает по стене, проверяя свой слух, и врастает в пол, понимая, что снова.       Снова ничего не слышит.       Ужас не успевает лишить его последней толики сознания, как вакуум отступает. Слух есть вместе со скрипом соседней двери, от чего кровь стынет в жилах. Зажмурившись, Чимин жаждет слиться со стеной, но пальцы уже давят на ручку двери, толкают её — и он впрыгивает, сразу понимая, что не стоило этого делать. Зажали как пугливого зайца.       Скрипит металл, в нос бьёт сигаретный дым. Теперь на Чимина впиваются шесть пар глаз уже по-настоящему.       Приехали.       Сердце почти останавливается, но игра за столом — нет. Дымят сигары, шуршат карты. Чимину стоит всего самообладания перестать трястись, как расхлёбанная стиральная машинка, и сделать лицо хотя бы ровным.       Щёлкает механизм самосохранения. Оповещает: терять нечего.       Перед тем, как склониться в извиняющемся жесте, Чимин устало морщится и закатывает глаза, хотя хочется то ли вбежать с разбега в стену, то ли разрыдаться.       — Прошу прощения за прерванный… за прерывание, я… Мне было нужно в совсем другую сторону, а я опять спутал повороты… и… Только недавно работаю…       В него летит пепельница, пролетая мимо головы и разбиваясь о стену. Чимин, дёрнувшись, остаётся в том же положении, не разгибаясь. Затем — непонятная раскатистая брань. Пак, зажмурившись в страхе, даже не может разобрать, что это за язык, и думает лишь о том, как поскорее броситься за красные занавеси и как хорошо, что его лица не видно.       — Кто давал тебе слово? — вдруг прорезается из плевков и стука игральных фишек. Чимин склоняется ещё больше, не пытаясь повторить трюков со словами. Молчит, лишь немного приподнимает голову, рассматривая поднятую в сторону остальных ладонь в успокаивающем жесте мужчиной средних лет в кожаной куртке поверх пиджака и галстука, но не доходя до глаз, лишь тлеющей меж зубов сигаретой. На него даже не смотрят. Делают затяжку, словно проверяя, пошевелится ли пацан, а потом выкладывают карты на стол и ухмыляются.       — Фулл Хаус, — слышится с отчётливым японским акцентом. Чувствуя катастрофическую нехватку воздуха, Чимин начинает понемногу дышать.       — Каре, — говорит тот же мужчина и отрывает спину от стула, вальяжным жестом сначала обозначая свою победу, а потом подзывая кого-то к себе. Пак вдруг видит девушку в обтягивающем коротком красном платье, с завитыми длинными волосами, и боится даже раскрыть рта. Поле зрения ни к чёрту. Пошевелится — рухнет. — Сопроводи. — И жестом на Чимина.       Девушка мягко улыбается, складывает ладони и медленно кланяется, подходя к замеревшему в одной позе Чимину, подхватывая его под руку и уводя в сторону таких же красных завесей. От грубой стальной хватки перехватывает дыхание, тело мгновенно трезвеет и подчиняется. Чимин, половив пятна перед глазами, судорожно соображает, идти ли с ней на контакт или просто бежать, но потом за ними пристраивается охранник, и все планы трещат по швам. Гремят к чёртовой матери, испаряются и умирают, как, в худшем случае, скоро и он.       Чимин уже не сдерживается: вертит головой по сторонам, хватает безумный гвалт из бегающих тел, что-то кричащих на высоких тональностях, звона посуды, беготню и катастрофически узкие коридоры. Между бетонных стен вдруг проглядывается лестница, и Чимин уже больше не думает: спотыкается на ровном месте, а его плечо выпускают из захвата. Он достаточно долго не встаёт, отряхиваясь, принимает помощь, уже сам держась за руки девушки, притворяясь и щебеча что-то извинительное лишь для того, чтобы она чуточку, хотя бы на мгновение расслабилась. Чимин давит из себя улыбку. Давит и давит, но никак не может подавить дрожь — и именно благодаря ей замечает этот момент. Момент, когда можно стиснуть зубы и рвануть с места к лестнице, а дальше не останавливаться.       Больше не выдерживая, он мгновенно пускается наутёк. Задевает плечом деревянные перила, пропахивает носом ещё одни завеси по бокам, сминает картон локтем, не позволяет себе остановиться. Того, что сзади, не существует. Но всё ещё существуют его ушибы, потому что на повороте и второй лестнице он больше не может дышать. Боль сковывает всё туловище. Он задыхается, тело трясётся, не подчиняется. А потом снова — клокочущий ужас, сопротивление и беспомощность, открывшийся перед взором выход и его потеря, сдавливающая шею горловина толстовки и заломанные руки.       Он говорил ведь, что это невозможно.       Вот же блять.       Блять. Блять. Блять, блять, блять, блять, блять!       Слёзы собираются в уголках глаз остротой. Ну, всё. Прощай, о дивный новый мир. Куда человечество без накала, без страстей и адреналина, так же скучно живётся! Вот, нужно больше, прямо как Чимин, который уже инстинктивно брыкается как безумец, разве что не вопит — только хрипами — и те застревают в горле. До свидания, реальность! Теперь только бетонный короб и неизвестность судьбы, если не её кончина. Только плывущий мерзопакостный бетон, мимо которого проплывает и Чимин, подхваченный парой рук охранника. Несут его ровно столько, чтобы он выдохся, а потом волокут и вталкивают в очередную дверь. Чувствуя, что сейчас будет жёсткое падение, Пак прикрывает лицо локтями, но вдруг приземляется на ворсистый ковёр. Выдохнуть не дают.       — Как жаль… — Чимин резко вскидывает голову, чтобы проверить свою догадку, и попадает, затем чуть не отбивая себе лоб об ковёр. — Ты подавал большие надежды.       Вот нахрена он тогда вообще раскрывал рот, думает он, пока его хватают за шиворот и заставляют переместиться с четверенек на колени. Эти руки хочется не то что отшвырнуть от себя, а переломать вконец, чтобы не хватали его, как какой-то мешок. И если бы не ноющие кости…       Спесть уходит. Всё равно он бы мало что сделал. Вот поэтому люди живут тихую жизнь и не высовываются. Кто он такой, чтобы прийти непрошеным гостем и устанавливать свои порядки? Вот теперь получай за неосторожность и опасайся смотреть во властные, цепкие глаза, напугавшие его тогда и своим мраком, и выстрелом. Теперь будь зверьком и развлекай публику.       Чимин скатывает горечь на языке, стискивает кулаки и отнюдь не бесстрашно вскидывает голову, чтобы посмотреть прямо в них. Чёрная мгла, полная хитрости и контролируемого безумства, ярчает среди красного цвета, красных диванов, красных стен, красных торшеров, красных скульптур, красных туфель, красного платья, красной помады… кровавого блеска во взгляде. Чимин щурится, но не отводит собственного, за что тут же получает по голове и падает на бок, только и успевая что подставить и до того отбитые локти.       Мир заново скатывается в режущий писк, вынуждая с рыком подняться. Они окончательно хотят лишить его слуха? Злость бесконтрольно вьётся в нём, затуманивая инстинкт самосохранения: да и есть ли в нём сейчас польза? Ползать на коленях и умолять не убивать? Его и так не убьют, его бесполезная тушка зачем-то им всё же нужна.       Зная об этом, Чимин рывком поднимается на одно колено, чтобы встать ещё раз, но теперь его бьют с другой стороны — и он снова валится навзничь. Челюсти сжимаются то ли от раздражения, то ли от боли, и Пак на эмоциях вскидывает руку вверх, показывая в сторону удара средний палец, как спереди вдруг раздаётся заливистый смех. Вернув руку, Пак, предпринимая жалкие попытки оторвать голову от ковра и не вывернуть содержимое желудка ещё раз, глядит на эту картину уже безразлично: у него есть дела поважнее. Например, не испачкать этот ковёр. Хотя, наверное, веселее было бы всё-таки испачкать. Мы же все здесь именно за этим и собрались, да? Повеселиться?       Ему кажется, что его читают как раскрытую книгу. Эта женщина оголяет его взглядом до самых костей. Смеётся, прикрывая рот ладонью в чёрной сетчатой перчатке, и отставляет бокал на кофейный столик, за которым разлёгся Чимин. Стекло отполировано настолько, что он видит в нём своё искажённое отражение и мысленно просит о том, чтобы ему не пришлось говорить и решать ничего, от чего бы зависела его жизнь.       — Я ставила на то, что ты добежишь до сердца нашего алого Рю.       — Спасибо за веру в меня, — пропустив смысл половины слов, иронично хрипит Пак, глубоко вдыхая и откашливаясь. Как же здорово, спасибо хотя бы за то, что встал. Знал бы, что на меня делали ставки, хоть бы постарался! А так вообще усилий не прикладывал же. Держите, вот, в благодарность — и выплюнуть им под ноги свои лёгкие, развернуться и уйти с гордо поднятой головой. Но пока он эту голову даже поднять не может. Умопомрачительно. Просто головокружительное представление.       Ему что-то говорят — он благополучно это прослушивает. А что, хотели функционирующего Чимина — не надо было лупить его. И так почти глухой, спасибо огромное!       — Вижу, у тебя интересная особенность не разбирать слов с первого раза, — с укором говорят пухлые губы, а Чимин отказывается слышать их, считывать с них и вообще как-либо участвовать в этом всём. Он трётся раскалывающимся виском о ковёр и, напрягшись, приподнимается, одновременно выдыхая из себя:       — Ну вы мне ещё третий раз по голове вмажьте — точно ничего слышать не буду. — Женщина снова смеётся, прикрывая рот изящными пальцами и меняя позу. Каким же отличным шутом он заделался. — О, видите, даже поднялся. Вы не зря в меня верили.       Он говорит на грани сарказма, а хочется болботать без остановки. Заговорить всем зубы и под шумок смыться, но он знает, чем чревата многословность. Он глядит на вьющийся дым тлеющей в пепельнице сигары, размывающий горизонт, дышит этим ядовитым запахом и теряет способность сражаться, вдыхая и на грани сознания меняя позу. Выдыхает только тогда, когда скрещивает ноги по-турецки, как вдруг его снова встряхивают. Кажется, сейчас схватят со стола пепельницу и опять приложат ею, но он всё равно сядет так, как ему удобно, и, скрипя зубами, сделает так ещё кучу раз, пока не вырубится. Потому что пошли к чёрту, вот что. Запаслись физической силой и распоряжаются властью и людьми как хотят. Построили мир на насилии, ага. Придумали, блять.       Задолбали. Как же задолбали: лечись теперь, траться на больничные счета, объясняй матери, где он шлялся, получай выговоры от Юнги и истерики от Чонгука, заращивай кости, которые и так настрадались от трёх школьных идиотов, и даже лечь в кровать спокойно не дадут. Крадут, бьют, чего-то хотят. А Чимина-то спросили? Вот он вообще больше ничего не хочет. Только закрыть глаза и перестать воспринимать этот мир, да. Может, к чёрту эту информацию вообще. Они либо недостоверная, либо убийственная. В буквальном смысле причём. Чонгук пусть сам разбирается и страдает хернёй, как всегда страдал, а Пак просто будет продолжать писать конспекты, учиться и сдавать экзамены. К чёрту забывших про них Чонгуков.       Мысли снова идут вразрез с действиями. Пак смотрит на все эти бандитские лица, понимая только одно: переполошил всех же. Он, школьник, а на деле ходячая катастрофа, сорвиголова без галочки, сумел разворошить их змеиные логова, поставить с ног на голову. Кто тут идиот ещё.       — Панамка, — вдруг сипло говорит он. — Верните мне мою панамку.       Ему давят на шею, заставляя склониться. От неожиданности Пак давится, сжимает зубы и, сопротивляясь силе, поворачивается, чтобы посмотреть в эти не понимающие с первого раза не трогать его чёртову голову глаза. То есть он должен всё прекрасно понимать даже после эпопеи с похищением, а они — нет? Плёвое дело, да, всего-то.       Всё прекращается с жестом чужой руки: вытянутый палец вперёд, указывающий отстраниться. Снова голоса, соловьиное щебетание, вкрадчивые реплики. Чимин медленно разгибается, попеременно сглатывая. Что ему там предлагают вообще в этом диалоге? Какой-то отель, бордель? А, вилла. Работа на вилле, и кем? Мальчиком на побегушках? Да он лучше снова поползёт по кошмарной лестнице в вонючий подвал. Знает он эти работы и эти должности, это как продажа нелегальщины: раз попробуешь — больше не выберешься, да и тебя никто не вытянет. Его табун людей об этом, кстати, предупреждал. И у него, вообще-то, уже полная занятость, да-да.       Ему всё говорят и говорят, а он пялится в лакированную обивку дивана, застряв на моменте самобичеваний. И рюкзак потерял, и телефон. Просто взял и избавился от них, взял и отрезал пути к спасению, отшвырнул номера, фото, воспоминания, пусть это и были улики. Но какая цена у этого? Выживание? Кто вообще решил определять, жить ему или нет?       Вот что им от него надо. Ну видят же: влез идиот, чего трогать?       Глаза расширяются: точно. Ими же так легко управлять.       — Вам не хватает людей? — вдруг спрашивает он, не узнавая свой голос. Женщина щурится. Чимин, право слово, не помнит её имени, хотя было бы так удобно вспомнить. Думай, пожалуйста. И не выключайся.       — Не пройдёт, дорогой, — отвечают ему, а он ведь даже не пытался перевести тему. Чимин бросается в объяснения, словно хватаясь за последнюю соломинку, даже зная, что у него здесь не будет выбора. Он будет вынужден согласиться и далее как-то юлить.       — Я уверен, что если множество молодых людей, которые будут жаждать там работать, которым нужны деньги или ещё там что…       Его перебивают молчанием. Чимин запинается, сознавая: ещё слово — он на самом деле лишится голосовых связок.       — Но ты, ты уже здесь, не так ли? Раз оказавшись у меня, больше у тебя нет иных вариантов, кроме как внимать. Иначе моя доброта может закончиться… — Растягивая слова, она элегантно вытягивает руку, направляя все взгляды обратиться к её властному действию, как Чимина вдруг швыряют на стеклянный столик. Он видит на нём сколы, понимая, откуда они, а затем его подбородок приподнимают мягким скольжением. Он бы выдал пару лекций из просмотренных оксфордских лекций о психологии добра и зла и справедливости, но как жаль, что это снизит его шансы на выживание. Слушай и присмыкайся, иначе от тебя избавятся. — Не бойся, — улыбается. Конечно, после такого тёплого приёма куда там. — У меня есть свои причины, конечно же. Но и ты не должен быть таким пугливым, раз связал свою жизнь с подобного рода деятельностью, м?.. У тебя интересное резюме, Ю Тэхо… — шепчет она почти одними губами. Чимин чуть ли не врастает в этот проклятый столик, чувствуя себя не человеком, которому предлагают нелегальную работу, а объектом неодушевлённого типа, скотиной на продажу, вещью для дополнения интерьера. Ничего он на самом деле не стоит. И причины узнать не сможет, никто ему ничего не скажет. Голова лишь шипит, бурлит и не работает. Он или глупый зверёк, или тупая рыба. На крючок подсадили — сам не слезет.       — Вы же сами… видите, что я гожусь только для срыва… разного рода мероприятий, скажем так… — Тело ходит ходуном, хотя бы голос контролируем, хотя и иногда срывается в хрип. — Кроличья лапка, только наоборот, понимаете?..       В ответ ему — коварная, манящая лёгкостью и одновременно силой улыбка. Слишком мал он, чтобы выдерживать подобного рода ситуации, слишком неопытен. Было бы иначе — не положили бы на него глаз, не попался.       — Ну зачем я вам…       Такая жалобная прыть не приходится по душе: женщина меняется в лице, располосовывая его разочарованием, и мелко качает головой. Нога качается в такт настенным часам — Чимин впервые слышит их треск.       Тик-так.       Взаправду сводит с ума.       — Не заставляй меня менять своё мнение, — безлично говорит она и отстраняется, подхватывая почти дотлевшую сигару из пепельницы. Она крутит её меж пальцев, не втягивая в лёгкие едкость. Чимина от запаха мутит, и, не выдерживая так долго опираться на руки, он раздумывает о том, не усесться ли ему прямо на столе. Вот все удивятся.       Дым оказывается в опасной близости от его лица. Шёпот тоже.       — Я многое знаю, — почти на ухо. — Не знают они. — Кивает на бугаев, заполнивших помещение: два за её спиной, три за Чимином. Она подмигивает, мягко, игриво, располагая к себе. Чимин не располагается. Он никогда не может попасть под влияние напущенных эмоций, хотя сейчас очень бы и хотелось. Похоже, только недовольный цепкий взгляд чёрных глаз, говорящий о том, чтобы Чимин от них отстал, может расположить его к себе. Вечно у Пака всё навыворот. И он, похоже, секунда на секунду, навыворот станет сам. — Нам это на руку. Понимаешь?       Честно, Чимин ни черта не понимает. Вот что за стратегия избивать и выбивать остатки мозга, а потом разглагольствовать на серьёзные темы? Чтобы идиот быстрее согласился? Он это может, конечно, но он слишком долго молчит даже с подожённой сигарой у лица, совсем не догоняя до её назначения.       — Думала, мягкостью с тобой эффективнее вести беседу, — тянет она и разочарованно опускает руку к бедру, задирая подол вечернего платья. — Какая там у тебя будущая специальность? Коммуникации, верно? — Сверкают его блёстки вместе со сталью, щёлкает затвор. Дыхыние уносится.       Что-то не так. Чимин резко вскидывает голову, смотря не на оружие, а в глаза напротив.       Она сказала «Ю Тэхо» и подмигнула.       Что-то здесь не так. Он не может понять что.       — Плохо, очень плохо. Стоит выбрать что-то другое.       Дуло направляют прямо в область груди. Вот об этом он и думал ранее, да. Пистолет — эффективнейшее средство. Нет чтобы сразу так, без краж, нервов и потасовок. Вечно выделываются.       — Я ведь не на экстремальную психологию иду же… Просто «привет-пока» на французском там, а…       Женщина наклоняется, нежным движением перемещает дуло прямо ко лбу. Чимин крепко смыкает веки, переставая дышать. Угрозы угрозами, но они не должны его застрелить. Им просто нужно его согласие. И всё. Его он может дать.       — Конечно, — губы беззвучно обводят силуэт слова. Сейчас, когда на него смотрит огнестрел, а Чимин смотрит на него, он мало что может сообразить. Вот выберется, вдохнёт свежего воздуха — да сочинит что-нибудь.       — Одного моего слова впредь должно быть достаточно, — чеканят ему, устало, даже не глядя. Будто потеряв всякий интерес, женщина, отклонив ладонь с зажатым оружием в сторону, покачивает запястьем и в напускной беззаботности размыкает губы. Собственное же тело от каждого движения, от каждого шороха бросает в пот, дрожь и шок. Глаза уже устали жмуриться, а потом осторожно открываться опять — как бы Чимин ни боролся с ужасом, получается откровенно плохо, просто отвратительно, как те самые стены. Немудрено, что они такие грязные — сколько же крови и мозгов по ним размазали.       Женщина щурится, убирает пистолет ото лба, пальцем отстраняет голову Чимина, заставляя его дёрнуться и беспрекословно отодвинуться назад, как фарфоровую куклу, грациозно раскрещивает ноги и приподнимается.       — Я не услышала ответа, — говорит она сверху, обозначая позицию и власть, но Чимин уже всю эту невербалику не воспринимает. Он тоже ничего не слышит. Выпустите его отсюда, пожалуйста, он больше так не будет.       Губы распахиваются — звук не идёт. То ли внутри нечто не позволяет ему подписать сделку с дьяволом, то ли организм капитулирует. Его прожигают, среди дыма слышится запах жжёной кожи. И пороха.       Руки подкашиваются, тело теряет равновесие, заваливается назад. Чимин обнаруживает себя на полу, с визжащими ушами, закрытыми глазами и отказывающимся работать телом, не понимая, что произошло. А потом слышит выстрел, а затем раздражённый вздох.       Что-то в восприятии сбилось, пошло не так. Не складывается временная картина, но вот он уже внизу, ему вновь задают вопрос, а он, оглушённый, пытается прислушаться к себе, но не обнаруживает боли. Никак не может разглядеть раны — и только через долгие секунды понимает, что глаза закрыты. Его поднимают за шкирку, ставят на ноги. Ноги не стоят. Вот зачем было так делать — он тоже не понимает. Теперь принимайте мешок, самостоятельно он в вертикальном положении держаться не будет.       — Ответ?       Он же уже дал его, идите к чёрту.       — Да, — рыком по стенам. Затем лёгкое цыканье, стук коготков по сплаву стали и каблуков по полу. Отсутствие собственных: ни сердца, ни пульсации, только визг в голове, ушах; отказывающие открываться веки. Крейсирующее на волнах сознание. Туда, сюда. Туда-а-а и сюда-а-а.       Вспышка — неожиданно лязг и грохот. Веки распахиваются сами собой, перед взором — тошнотворный красный и бандитские рожи, от которых кровь сворачивается. Шуточки заканчиваются на моменте, когда Чимин понимает, что тащат его совсем не к выходу.       Не отпустят.       Не отпустят.       В груди разверзается настоящая паника: рычащая, брыкающаяся, рьяная и свирепая. Кусающаяся — Чимин впивается зубами в чью-то руку, выворачивается, и слёзы брызгают из глаз от боли, но на неё становится так плевать. Пак тянет её, как топливо, и сломя голову бросается куда глаза глядят. Если его поймают ещё раз, ещё раз он почувствует захват на себе — он просто сойдёт с ума. Сляжет сам, без чужой помощи — но только не здесь. Только не в этой затхлости и сырости, пожалуйста.       Умоляю.       Видны стеллажи — наземь их, пусть грохотом перебудят всех и замедлят их. Коробки — тоже навзничь, пусть завалят узкие коридоры, а те обведут мимо посторонних, доведут до лестницы, своей отделкой говорящей, что Чимину наверх. Срочно наверх, не переводя дыхания, не останавливаясь, перепрыгивая через деревянные ступеньки. Там — в первую попавшуюся сторону, под крики сбитых людей, звоны выроненных подносов. Столовая, ресторан? Плевать. Прочь, как можно скорее. Вкус крови на языке? Спасибо, что не в глотке — значит, органы не отбиты, значит, только вперёд.       Бежать.       Бежать.       Мгновение. Одного лишь мгновения хватает располосовать тело болью и скрутить его. Чимин, не помня себя от ярости, брыкается до последнего, но всё-таки повисает в чужих руках, которые заставляют развернуться, стать на колени и глотать свою слабость. Там, впереди, все продолжают свою будничную деятельность — хаос снова восстанавливается, будто здесь не пробегал избитый напуганный школьник, будто не он сейчас трясётся, будто это просто… обыденность.       Какая… глупость.       — Теперь такой приказ, — слышится ещё один женский голос сверху. Чимин дёргается, задирает голову, чтобы посмотреть на короткостриженную девушку и почти с облегчением выдохнуть, если бы не её армейский захват, не безликие слова, полные подчинения. Его ведёт в сторону, но руки выкручивают, заставляя сидеть и не рыпаться. Пространство плывёт, соль щиплет губы.       Над головой творится что-то не то, понимает Чимин, когда о его судьбе ведутся обсуждения уже битую минуту. Пак щурится на размытые лица сверху, пытаясь понять, он то ли уже перестал ощущать реальность, то ли начал ловить галлюцинации.       — Да мы только от мисс Ким, она кивнула тащить его в каморку.       — Я получила приказ перевозить его в Точку Сооружений, — металлический голос. Чимина снова передёргивает: это совсем, совершенно иной уровень. — Словесный.       Телом — не двинуть. Его держит робот — нет, настоящий солдат — и это не сулит совершенно ничего обнадёживающего. Да о какой надежде в этой ситуации может вообще идти речь, он потерял её ещё в подворотне вместе со своим рассудком, а теперь нелепо пытается найти хоть одну крошечную лазейку из ситуации, но ему перестало везти. Теперь русская рулетка с одним холостым из шести: бдительность не ослабляют ни на мгновение. Конечно же, здесь цену мгновениям знают. Даже помощницы в красных платьях способны взять тебя за шкирку.       — Ладно, сказано — так сказано, — чешет затылок одетый в чёрное парень, хотя под мешковатой одеждой просматриваются громадные мышцы. Немудрено, что Чимина с лёгкостью шпыняли как футбольный мячик. — Сколько человек задействовано?       — На него? — Чимин поднимает бровь вверх, слыша иронию в неживом голосе, больше механическую, чем настоящую. И тем не менее он молится, чтобы ему дали как можно больше времени перед тем, как его запрут. Там он что-нибудь сообразит. Должен. Обязан. — Половины меня хватит, чтобы этого пацана докинуть.       Слышен смех, какие-то язвительные вставочки и одобрение.       — Пойду хоть миску лапши за день наверну наконец… — Вместе с голосом отдаляются и шаги. Чимину не дают прийти в себя, подтягивая вверх и пресекая любые попытки рыпаться, да он и не пытается: дышит, проясняя сознание, и высматривает округу. Любой момент подойдёт, но его всё не представляется. И только когда по глазам бьёт дневной свет, а в грудь ударяет капля пусть и грязного квартального, но настоящего воздуха, Чимин ощущает, как к нему возвращаются силы. И надежда. И паника, потому что сознание вываливается из реальности, пропадает в квантовом пространстве каждые секунд десять, не допуская возможности очнуться. Всё равно придётся действовать: либо убегать сейчас, либо смотреть, в какую часть машины его закинут, и действовать чуть позже, уже на дороге. Хотя красть авто он почти специалист, тем более ему не связали руки, не лишили зрения. Найти ключи, учудить хаос — и смыться.       Это кажется таким лёгким, бери и делай. Но в действительности таким недостижимым: тело не внимает его гениальным планам. Мозг трезв, руки заходятся, ноги налиты свинцом. Его только и делают, что тянут наружу из-под навеса, а безвольные запястья перетягивают ПВХ стяжкой, лишая шанса на очевидный побег. Чимин сразу заметил кобуру на поясе и чехлы на бедрах, отчего вариант бежать здесь и сейчас совершенно отпадает. Вот что значит — сопроводительная охрана, а не эти мужики в пиджачках да с кулаками.       Его закидывают на заднее сидение с полутонированными окнами. Садятся на переднее, заводят двигатель с пистолетом в руке. «Рыпнешься, — говорят, — мозги вышибу». Как же тут не послушаться. Спрятаться за сидениями и зубами перегрызать этот пластик?       Чимин вздыхает, сглатывая тошноту, когда они трогаются. Почему не в багажник, почему не завязали глаза? Почему не вырубили, неужто пощадили его бедную голову, в которой уже и так ничего не осталось? Слабо верится. Паку вообще во всё слабо верится. Опять хотят посмотреть на сногшибательное представление по его побегу, а потом словить в ловушку — поэтому так быстро изменили решение?       Серебристая лада с автоматической коробкой срывается с места, как чёртов спорткар, откидывая Чимина на заднее сидение и выбивая из него дыхание. Рёбра взвывают. Выберется — выкинет их к чёртовой матери, думает он и сознаёт, что денег на лечение у него, конечно, просто завались. Горы, не меньше.       За окнами мчится нехоженый пейзаж — ужас сковывает ещё сильнее. Высотные здания, узкие улочки, забитые людьми и кричащими торговцами — мешанина лиц и вывесок, вопящих неоновыми красками при свете дня. Чимин пытается разглядеть в гомоне хоть что-то знакомое, сдерживает тошноту и, когда они выезжают на пересечения шоссе, поднимается глазами выше горизонта, но не узнаёт верхушек зданий. Дожидается автострады с указателями и номерами дорог — и на большой скорости еле выхватывает бесполезное «330», уже искусав все щёки, губы и пластик.       Кровь постепенно замерзает. Дышать становится тяжелее, слюна сглатывается всё чаще — Чимин подумывает о том, чтобы просто впрыгнуть на переднее сидение, схватиться за ключ в зажигании, повернуть его на себя до упора — и выбросить за спину.       Минуты блокировки руля хватит для того, чтобы улететь в кювет. Или уложить бедную ладу колёсами кверху, или вылететь на встречку и смять идущий поток машин — правда распоряжаться чужими жизнями и палец не дрогнет.       А ещё Чимин не пристёгнут.       Он безлико глядит на ремень безопасности. Потом — на руль. И на запястья.       Может, в него не успеют выстрелить.       Может, он успеет увернуться.       Может, виляющая машина займёт больше внимания, чем всадить пулю в его мозг. Он ведь всё-таки нужен им. Нужен же?       За окном проносятся зелёные поля, а затем на крошечную секунду проскакивает башня. Знакомая винтовая башня, и Чимин сознаёт, где он: Кёнгидо, Сихын. Чёртов экологический парк. Чёртова башня. Пак, как безумец, улыбается сам себе, а потом — зловещим мыслям: неужели они думают, что он слишком пуглив, чтобы попробовать разбиться, когда они почти у Сеула, а не на другой части материка?       По шее скатывается холодный пот, ползёт по спине. Темнота пятнает обзор — приходится чуть склонить голову, чтобы видеть водительское кресло.       Руки заходятся.       Ещё совсем немного.       Он не уверен, что его тело сможет перенести эту аварию. Не уверен, что сможет рассчитать траекторию, чтобы их сильно не унесло, но он смог сбежать. Да и, честно говорят, он ни в чём не уверен.       Вдох застревает в отбитой груди.       Разрывается ПВХ стяжка.       Чимин резко бросается на водительское сидение, вцепляется в руль, в ключи зажигания — куда только достаёт — и дёргает всё как сумасшедший. Никакого контроля — в нём остаётся только жажда выбраться. Плевать, полумёртвым или в катафалке: хрен он с ними куда-то поедет. Под ухом орут бранью, перехватывают руль. Но отчаявшийся до безумия человек в моменте намного яростнее, чем пытающийся держать ситуацию под контролем солдат. Или Чимину так только кажется, потому что они заезжают на асфальтированную обочину и движутся прямо в ограждения начала путепровода.       А потом он инстинктивно смыкает глаза. Чувствует грубый удар, тупую боль. Чувствует, как на тормоз резко жмут. Хрустом и грохотом срабатывает антиблокировочная система колёс; машина повисает на съезде обочины и останавливается ровно до столкновения и вмятого внутрь левого крыла.       Всё на пару мгновений прекращается: шум, боль, паника. Чимин очухивается тогда, когда его выволакивают на землю, дёргают наверх, заламывают руку и всё никак не отстают, а он всё никак не может сообразить, какого чёрта от него хотят. Только спустя долгие мгновения он сознаёт, что в ладони мёртвой хваткой зажат ключ зажигания. Расцарапанная кожа кровит. В его лицо швыряются криками, но они все тонут где-то вдалеке, а Чимин только заторможенно созерцает на свою ладонь и понимает, что не может разжать пальцы даже сам. Его шиворот отпускают; Пак бахается обратно на асфальт и переворачивается: его снова рвёт, пока девушка утирает разбитый лоб и говорит с кем-то по телефону, а Чимин соскребает себя с асфальта. В собственном же горле застревает фраза «сами же и виноваты» или «дали возможность идиоту — вот и пожинайте плоды» — и сказануть бы ещё что—то покруче, вот только для этого по-хорошему стоит сначала отодрать себя от асфальта.       Чимин еле поднимает неподъёмную голову.       Вот напридумывал себе сказок: встань с земли, скажи ещё что-то при этом — ему бы тут не выплюнуть желудок. Голову ломит жутчайшим образом, отчего Чимин куляется на бок, а потом еле опирается на локоть, чтобы осмотреть повреждения.       Всё, теперь на больницу денег точно не хватит. Боль настолько адская, что сложно дышать, однако Пак, рыча на сковавший его ужас, заставляет себя полностью открыть глаза и подползти, наконец, к машине: открытых ран нет — значит, не развалится, если обопрётся на неё и попробует как-нибудь подтянуть себя вверх.       — Да чёрт твою дери тебя ёбанную мать! — раздаётся громогласное сбоку, отчего Пак тут же поворачивает голову на ругань: девушка, уже схватившаяся за голову в буквальном смысле, бросает меткий взгляд вдаль, а потом чуть ли не с хрустом выдирает водительскую дверь. Копошится внутри; машина попеременно рычит, но не заводится.       Чимин смотрит на свою ладонь.       О. Ключа нет.       Не успевает он этого осознать, как вдруг слышит скрежет металла, а около него, с пистолетом навскидку, оказывается та же девушка, на которую Чимин уставляется, как на второе пришествие, и совсем перестаёт что-либо понимать. Разве что ушат брани в свою сторону — это он слышит прекрасно.       Она шикает на него, чтобы откатился в сторону, хотя больше похоже на приказ превратиться в пепел и развеяться по ветру, и выглядывает из-за машины, понимая, что около них останавливаются другие.       — Идти можешь? — рявкают ему. Чимин стискивает зубы, предпринимая попытку встать. — Придурок ты чёртов.       Минуточку? Это он придурок?       — Вы по… людям собрались палить… или что?.. — выдыхает Пак с натугой, меняя позу и выглядывая из убежища на группу абсолютно одинаковых машин. — А. Понятно. — И тут же садится обратно.       Спрашивать, что здесь происходит, кажется, бесполезно. Одна мафия пытается украсть его, краденого, у другой мафии? А можно ему просто домой, нет?       — Машина не заводится? — спрашивает Пак, но получает в ответ лишь молчание. Ясно, с ним разговаривать не собираются. Статус, наверное, не позволяет. Жмёт очень, похоже. — Дайте ключи, я попробую завести. — Вытягивает он руку, но его снова игнорируют. Они оба глядят на окружившие их автомобили, из которых выходят люди в тех же костюмах, что и у того же аттракциона, в котором он недавно был, и надвигаются прямо на них.       Он смотрит на затылок девушки, где спутались короткие волосы, видит, как она спокойно убирает пистолет в кобуру, и решает, что, похоже, пора сматываться. Позвонила, позвала подмогу. Нахрена было пистолет доставать и придурком обзывать.       Чимин как можно быстрее сдаёт назад, перебираясь на траву и планируя просто скатиться по горочке вниз, притвориться куском мусора и быть незамеченным, но его снова хватают за шкирку и вытягивают на всеобщее обозрение. Правда Чимина волнует сейчас не количество машин, ни количество людей и их разговоры, а как дышать, не взвывая при этом от боли. Сопротивляться оказывается самым глупым и самым сложным вариантом, поэтому Пак отказывается даже идти: просто расслабляет ноющие кости, скрещивает руки на отбитой груди и наблюдает за тем, как его пытаются волочить по асфальту. Горловина толстовки тут же давит под горлом, бок стёсывается, а штаны съезжают — вот его картина наивысшей оппозиции. Блястяще.       Его перехватывают два бандита — а по рёбрам тут же прилетает ботинком, заставляя скрутиться со слезами на глазах и откашляться.       — Да нахрена… — сипит он и окончательно распластывается на дороге, выцеживая сквозь зубы мат. Его перемещают, как мешок песка: с асфальта вверх, с чьего-то плеча — снова на заднее сидение. Запястья вновь перетягивают стяжкой, но на этот раз — сзади. Вот, наконец нормальное похищение, а то какой адекватный человек будет сковывать руки спереди! И ноги тоже, да, правильно. Теперь всё верно.       Захлопываются двери.       Боясь лишний раз дёрнуться, чтобы боль не пронзала голову, Чимин молит себя не отключаться. Не потерять бы последнее — сознания, потому что жизнь его, кажется, уже совсем не в его руках.       Еле держа глаза открытыми, Пак осматривает салон. Пусто так же, как в гробу: с шиком, блеском. Что он может сделать? Только зубами перегрызть все эти кресла.       От паники колотит. Окунает то во тьму, то в глухой вакуум. Чимин очень старается себя успокоить: может, тело станет меньше болеть, может, он сможет как-нибудь выбраться, когда они доедут, может, он сыграет роль прилежного труженика — и его отпустят?       А может, стоит просто вывалиться в людном месте на проезжую часть? Подползти к двери, кое-как справиться с ней, а потом — под колёса. Хотя бы заметят.       Машина прогибается. Щёлкают замки в дверях.       Чимин плавно зажмуривается, грозясь разрыдаться к чёртовой матери, однако его сдерживает лишь то, что тогда он точно потеряет и самообладание, и сознание.       — Рыпнешься — урою.       — У вас… у всех одна… фраза… — язвит Пак и тут же жмурится от взлетевшей на него руки. Но удара не следует, вместо него заводится автомобиль.       Гремит выстрел.       Чимин дёргается, как безумный, и изо всей силы отталкивается ногами от спинки сидения, чтобы спрятаться за креслами. Он долго не двигается, зажмурившись, и вскоре открывает глаза. Дрожит каждая мышца, из горла не лезет и звука.       Где был выстрел?       Он осматривается.       Где?       Приходится сцепить челюсти, с рычанием и всхлипами принять сидячее положение, получить в свой адрес взведённый курок и череду угроз, но обернуться и посмотреть в заднее стекло.       Две машины остались далеко позади, и Чимин щурится на них, ничего не разбирая. Там был выстрел? Единичный?       Кошмарно клонит в сон, но Пак не даёт себе расслабиться ни на секунду, и это становится катастрофически тяжело сделать, когда тело перестаёт даже колотиться. Оно не двигается, от дороги мутнеет взор. В салоне слишком темно, коричневая тонировка давит на глаза. Мозг забивается ватой, в уголках глаз нещадно щиплет.       Холодно, просто жутчайше холодно.       — Я вам… — пытается начать Пак, но на него не обращают внимания. Нахмурившись, он пробует снова, но ситуация остаётся такой же. Ему даже не угрожают, не говорят, что вышибут мозги, — что не так? А потом до него доходит: голос, похоже, тоже пропал.       Из груди рвётся короткий смешок.       Чимин, дёрнувшись от боли, упирается виском в кресло и закатывает глаза, пытаясь не рассмеяться вслух от собственных мыслей: то есть это делать у него получается, а как коммуницировать — это нам не надо? Всё-таки права была та женщина, зрела в корень, не его это специальность. Умел бы болботать — выболтал бы себя из этой ситуации. Наверное, этого от него и ждали. Ну, извините, в такой обстановке он не умеет работать.       — Это… — вдруг получается выдавить из себя. — О… неплохо… Это… Я хотел спросить… — Вдох. Чимин сглатывает: сложно собирать на языке слова — просто ужас. — Я вам вроде… живым нужен, нет?..       Ему что-то отвечают. Пак правда пытается разобрать, что это, но попытка не увенчевается успехом. От хода машины снова укачивает.       — Меня тут это… — Снова глубокий вдох; лицо, полное мольбы. — Сейчас вырвет… немного…       Автомобиль тут же виляет вправо, Чимин уезжает в сторону по инерции и слышит тикающий звук: даже бандиты, оказывается, включают поворотники. А то он думал, что им закон не писан.       Он надеется, что его просто выбросят на обочине, но никто снова не оправдывает ожиданий: в него что-то кидают вместе с руганью, трясут пару раз и вот никак не благоприятствуют его положению, лишь снова давят на газ, а Чимина откидывает уже на спинку сидения.       Гипнотизируя потолок, он начинает ненавидеть эти машины и этот запах салона. Отсюда выбраться — это совершить какой-то подвиг, не меньше. Приходится снова зажмуриться, чтобы ненароком не сойти с ума и не провалиться в небытие. В машине один бандит, один пистолет. Страшно не то, что Чимин не знает, что с этим делать, а то, что делать что-то с этим уже не хочется. Но он снова пробует открыть глаза: не получается. Тогда открывает один. Пытается сесть, но пока удаётся свесить на пол ноги.       И всё же.       И всё же сознание оставляет его под равномерный ход на ста десяти по автомагистрали, а затем возвращается из-за толчков от частых остановок. Чимин вскакивает, тут же сознавая происходящее, не забыв ни на миг про него во сне, — и сердце заходится по-новой. Из переплетений улиц — ничего знакомого. Светофоры, люди. Чимин припадает к стеклу с тонущими в мольбе глазами, и от крика его удерживает только напавшее удушье. Отдышаться получается на третьем перекрёстке. Он разворачивается к двери спиной, старается нащупать ручку, от чего снова получает шквал брани и выставленный на него пистолет — но Чимину уже всё равно. Он дёргает эту дверь как безумец до тех пор, пока не перекуливается на спину и не пытается вмазать по боковому стеклу ногой.       Под смех с переднего сидения и рычание тронувшегося автомобиля, уставший и выдохшийся, но не получивший никакого результата, Пак медленно смиряется с тем, что способ не работает.       — Угомонился? — летит в него.       — Нет, — выплёвывает в ответ. Лёгкие горят огнём, когда он усаживается ровно и чуть наклоняется вперёд. — Вот какой вам с меня… прок?..       Через салонное зеркало Чимин впервые встречается с жёстким взглядом. Грубым, цепким.       — Меня волнует? Я знать не знаю, кто ты такой. — Автомобиль снова трогается, а этот бугай крутит пистолетом перед лицом Чимина и вдруг резко, одним точным ударом попадает Паку по носу. Последний еле успевает среагировать, но на верхней губе всё равно собирается что-то тёплое. — Мне дали задание — я выполняю. Проблемы?       — Вот же с-сука! — снова брыкается Чимин и жаждет вдарить этого ублюдка хоть не ногой, так обеими, но физически больше не может их поднять, отчего остаётся лишь барахтаться на заднем сидении. — Да, блять!.. С тобой проблемы!..       — Слышь, ты поаккуратней…       Чимин снова брыкается, показательно отворачиваясь к окну. Вновь светофор — Чимин и их проклинает. Вместе с этими людьми, вместе с этим миром, вместе с этой чёртовой неудачей и беспомощностью: ни выбраться отсюда, ни привлечь чьё-то внимание. За окном немноголюдные улицы залиты вечерним солнцем — великолепный лощёный пейзаж, частью которого был бы и он, если бы в один прекрасный день не решил засунуть свой зад туда, куда не просят, а теперь сидеть трястись и пытаться не признавать, что происходящее — реальность. Хоть головой пробуй разбить это стекло. Кричать? А поможет ли?       Светофор. Остановка. Газ.       Чимин снова пинает чёртову дверь.       Светофор. Остановка.       Чёрное пятно слева на проезжей части. Чимин щурится на пешехода, уверенно переходящего широкую дорогу в неположенном месте. Тот поворачивает голову, проверяя наличие машин на дороге, и приближается к ним быстрым твёрдым шагом. А затем, не останавливаясь, вдруг снимает с себя лёгкую куртку и наматывает её на кулак.       Чимин перестаёт дышать, когда тот оказывается слишком близко к их машине, широко замахивается и всаживает кулак в водительское окно.       Стекло с пронзительным звоном разлетается вдребезги. Бугай на переднем не успевает даже открыть рот, как его голова оказывается вмазана в руль. Машина коротко гудит, того хватают за шкирку и бьют об руль ещё раз, перехватывают за правую руку с пистолетом и с невиданой силой вытаскивают её в окно. Бугай повисает на двери с разбитым стеклом, пытаясь на неё опереться, но только давится стоном, когда его запястье выкручивают и забирают оружие. Пистолет прикладом всаживают в его висок, снова хватают за одежду и резко открывают дверь. Тело почти вываливается, но руку фиксируют и с размаху вмазывают по нему дверью, чтобы затем тут же отпустить, сделать шаг назад и пнуть дверь с ноги, одним точным ударом лишая того остатков сознания.       Чимин, не сдвигаясь ни на миллиметр, окончательно перестаёт дышать. Бандит валится навзничь на проезжую часть, а его тут же подбирают, снова замахиваются ногой — и здесь Пак зажмуривается, слушая лишь глухие и чвакающие звуки. Приходится распахнуть веки тогда, когда распахивают заднюю дверь. Чимин не успевает даже двинуться, как на его лицо цепляют медицинскую маску, как его хватают за грудки и выволакивают из машины, пригвождают к ней и не дают упасть — и вот он уже ошалевше стоит в вертикальном положении, а бандит приземляется на заднее сидение.       Сердце не бьётся.       Чимин впивается невидящим взглядом в человека рядом, в капюшон кофты, накинутый на кепку, в чёрную медицинскую маску; на свои руки и ноги, больше не связанные стяжкой; на бандита в глубокой отключке, на его лицо, больше похожее на фаршированное яйцо, и впервые по-настоящему боится пошевелиться.       Он умеет кое-как сопротивляться хладнокровной жестокости, какой окутывает себя мафия, но не ярой и не животной свирепости, с которой за считанные мгновения человека лишили сознания. Или жизни.       Сверкает лезвие ножа.       Чимин дёргается, оступаясь и теряя равновесие. Одним мощным хватом его возвращают на место. Пак мгновенно впивается пальцами в чужое запястье и готовится жмуриться от боли, но… ничего не чувствует.       Тогда он поднимает глаза.       Тело тут же оседает. Ткань толстовки с хрустом натягивается.       Жажда убийства, с которой на него смотрят, лишает воли.       Он не может не узнать эти глаза.       Узнать и понять, что значит, когда их обладатель не сдерживается.       До этого все эти холодные, стылые маски предостережений были лишь лёгким касанием к нутру страха по сравнению с той глубинной, старательно скрываемой, но выжигаемой всё злостью — с первобытной человеческой эмоцией, которой отточенный профессионализмом, этот ледяной, безжизненный взгляд был лишён. Стальная выдержка, хладь и чёткость движений — сейчас из всего сочится сумасшедшая, дичайшая, доведённая до последнего каления, неистовая и больше ничем не сдерживаемая ярость.       Так вот какой Юнги… настоящий. Готовый выжигать и заливать кровью жизни. Горящий, но всё ещё контролирующий себя.       И Чимину становится по-настоящему… страшно. Не среди мафии, не валяясь на заблёванном полу подвала или лицом в ворсе ковра у чужих ног, не с наведённым в лоб пистолетом — а прямо сейчас. Потому что образ, который напускает на себя мафия, легко уличить во лжи, а пламя эмоций, пробуждённых, глубинных эмоций в глазах напротив — настоящее. Его не облачить в маски: оно их сожжёт своей силой, своей мощью.       Чимин видит в глазах напротив смерть и не смеет в ней сомневаться.       На долю секунды он хотел… хотел попросить объяснений. Хотел узнать, что происходит, почему Юнги здесь, почему он такой… такой. Но теперь он молится, чтобы Юнги не размыкал губ, потому что чувствует: как только он это сделает, Чимину конец. Он зарубает на корню возникшую жажду сделать шаг вперёд и накрыть ладонью маску, отсчитать секунду и дождаться мгновения коллапса вселенной.       Потому что если он сейчас его не дождётся, то коллапсирует сам. Сердце колотится сильнее, чувствует сильнее и заходится сильнее, чем все эти часы до; колени подгибаются ещё больше и совсем слабеют от одной мысли, что Юнги знает, что Юнги всё знает. Однако Чимин не может оторвать глаз от чужих, словно мгновение побега окажется побегом навсегда. Окончательным концом без второй попытки на начало. Страшно. До ужаса страшно — и совершенно ведь не за собственную жизнь, не за собственную безопасность, сохранность — а за то, что творится там, напротив; за то, сколько и почему ненужной боли и нервов было потрачено, чтобы смотреть так; сколько времени осталось до заключительного акта, до финала, который до неистовства больно и страшно представлять.       Чимин и подумать не мог, что, ничего не делая, совершенно ничего не делая, смог только что что-то потерять. Он и подумать не мог, что когда-нибудь будет этого бояться.       Не Юнги.       А то, что, отведя взгляд, он может его потерять.       Хватка ослабевает, колени вдруг полностью касаются асфальта. Чимин, ещё совсем не очнувшийся от дум и произошедшего хаоса, в панике хватается за ладонь Юнги. И, как только касается ледяных пальцев, наконец начинает слышать: и нетерпеливые гудки автомобилей, и рёв моторов объезжающего их транспорта, и гомон столпившихся зевак, и собственный пульс.       Секунда — земля уходит из-под ног. Выпустив ладонь и даже не заметив резкой смены обстановки, теперь Чимин двумя руками впивается в первое попавшееся — клеёнчатую олимпийку — и матом сквозь стиснутые зубы стонет от тяжести прилившей к голове крови. Из последних сил подняв ту, он еле смотрит на отдаляющийся ненавистный автомобиль, на лучи солнца, под которыми наконец оказался, и наконец осознаёт весь масштаб произошедшего.       Он попал к мафии после своих похождений, пропав со всех радаров, и чёрт знает, сколько дней пролежал там, в этом подвале. И его забрал Юнги, чёрт знает как узнавший об этом, чёрт знает чем пожертвовавший, чтобы забрать Чимина оттуда, — а теперь узна́ют о нём.       О них.       Кто молодец? Чимин молодец. Больше всех же вопил о безопасности. Теперь заорись хоть.       — Какой я еблан… — еле слышно хрипит Чимин, готовый умолять Юнги отпустить его, чтобы он просто слез и разбил себе голову об асфальт, лишая Мина ответственности сделать это, потому что и так слишком много натерпелся, но тот вдруг подаёт голос:       — Рад, что ты это понимаешь, — так замогильно, что Чимин, искусав себе все губы до крови, зажмуривается и просит вселенную сбросить на него метеорит. Пожалуйста.       Остаётся только беспомощно застонать побитой собакой, желая закрыть рукой лоб, но ни одна, вцепившаяся в Юнги, даже не двигается. Тот отдаляется быстрым шагом, а Чимин только успевает давить в себе приступы тошноты, чтобы лёгкие ненароком не встали поперёк горла, задыхаться в плотной маске и смотреть на это глупое, бестолковое солнце, на этих дурацких людей и этот дурацкий любимый автомобиль, от которого теперь точно придётся избавиться, и браниться на идиотское желание не слезать с чужих рук, когда его, совсем не лёгкого, аккуратно ставят на землю на узкой парковке во дворах домов, и лучше бы швырнули, кинули в багажник, накричали и…       Чимин резко вздёргивает голову вверх, отворачиваясь от Юнги, но всё ещё крепко держась за его плечо, и хочет поднять руку, чтобы зажать пальцами переносицу. От того, что не получается и это, глаза болят ещё сильнее. Кроны колышущихся деревьев издевательски смотрят сверху, словно приговаривая, что он не выдержит, и Чимину хочется звучно топнуть ногой, крикнуть «и что с того?!» и больше не стараться так отчаянно задирать голову, потому что Юнги спешит убраться отсюда поскорее, а Пак бы лёг под этой кирпичной трансформаторной электростанцией, среди мусора и пивных бутылок, и походил бы на своего: такой же разукрашенный и грязный. Но не может. Потому что разблокировывают машину и тащат за собой, как когда-то тащил и он. Потому что забирают с поля боя такого чумазого, провинившегося и чуть не убитого. Потому что страшно и тепло одновременно. Потому что Чимин впервые видит, что у Юнги колотятся руки. Крепкие руки, с одного удара разбившие окно в щепки, с лёгкостью закинувшие Пака на плечо, на самом деле дрожат.       Сглотнув горький острый ком, Чимин забывает, что весь трясётся сам, и опускает голову, глядя на Юнги. Щёки тут же намокают, но маска впитывает все улики.       На него не смотрят. Стоят, отвернувшись, сжимая в кулаке ключи от уже разблокированной машины, а вторую руку безмолвно отдают на растерзание.       Уезжать бы быстрее, пока не вызвали милицию; пока ещё могут.       Но они стоят.       Или это Чимин стоит. А Юнги просто…       Взгляд скользит по спавшему с кепки капюшону, по отросшим чёрным волосам, по чёрному костюму и опоясанному ремнями боку, а затем снова возвращается: к широким крепким плечам, к надёжности и нечто чему-то такому близкому и нужному, словно руку протяни в неизвестность — коснёшься того, к чему незыблемо рвалась душа, в секунду позабывшая о материи времени. Чимин смотрит куда-то глубже и правда чувствует, будто прошлого не существует; ни будущего, ни настоящего — шуршащая засвеченная солнцем плёнка о той жизни, что была по-настоящему живой.       И вытягивает руку. Касается.       Больно.       Почему это всегда так больно.       Так вот, значит, каково это — правда чувствовать чужую боль.       Чимин бессознательно делает шаг вперёд. Ветер вдруг становится ощутимее, а город за кирпичными домами — звонче. Сознание гудит вместе с ним, но Пак ведёт ушибленным плечом, чтобы почувствовать боль, чтобы очнуться.       — Не надо, — сливается с шумом. Ёмко, хлёстко. Не смотрят, но и не отстраняются.       Стоит просто сесть в машину. Не накалять обстановку, не делать хуже, однако Чимин только так и умеет: переворачивать с ног на голову, учинять беспредел. Не Юнги ему жизнь перевернул — он сам это сделал: и привычные будни перечеркнул, когда решил сосредоточиться на побегах, а не выделять маркером предоставленные рамки границ да пожирнее. Сам тянулся, потому что не жил. И сейчас тянется, потому что не способен остановить себя, развернуться и сделать иначе — как надо. Никогда не мог.       Всегда всё так.       От того, что Юнги, кажется, это понимает, окончательно плывёт горизонт. Чимин всё-таки топает ногой, резко шагает вперёд и всё-таки разворачивается. Конечно, не туда, куда надо: прямо лбом в чужое плечо.       Потому что… потому что. У Чимина нет никаких аргументов. Ничего не осталось — он идёт туда, где можно закрыть глаза. И не бояться. Хотя бы пару мгновений, которым он теперь знает цену.       Он мягко хмыкает, когда Юнги как обычно напрягает своё плечо, и, вспомнив, что все побои с его лица могут сейчас остаться на его одежде, медленно отстраняется и убирает свою тяжёлую голову. Мин всё ещё на него даже взгляда не бросает, а Пак и не смеет ничего говорить.       Всё же стоит просто сесть в машину.       Почему-то… горько.       Уголок губ печально вздёргивается вверх. Чимин подумает обо всём чуть позже. Он исправит всё чуточку позже, он обещает. А сейчас на него наваливается слишком сильная усталость, да ещё и вместе с зыбкой горечью, отчего сложно стоять на ногах — и приходится всё-таки сдаться. Отвести взгляд, развернуться. Нужно как-то заползти на сидение, осмелиться попросить довезти до больницы, снова доковылять до приёмного покоя… или попытаться наведаться в тот район, где он побросал все свои вещи?       Маска снова намокает. Всё такое идиотское. Почему они медлят? Какая глупость. И снова так далеко. Какая…       Его грубо перехватывают, возвращая в тепло. На этот раз Чимин зарывается в плечо всем лицом, точно вытирая об одежду всю кровь и грязь.       Дыхание замирает на вдохе, руки бесконтрольно обхватывают Юнги поперек туловища. И сжимают так крепко, как только могут. Чтобы зацепиться, чтобы не утонуть. Но оказывается, что не сжимают совершенно: вся донимавшая боль разом накидывается на Чимина. Он чувствует каждую клеточку своего тела, каждый скол на костях и каждый ушиб — и как удивительно, что каждый раз Мин хватает его с такой чудовищной силой и сталью в движениях, но каждый раз Пак совершенно этого не чувствует. Чувствует лишь, как в карман его штанов кладут что-то увесистое.       — Телефон твой, — звучит совсем рядом, обдаёт морозом. Чимин впервые зажмуривается не чтобы убежать из реальности, а чтобы ярче её прочувствовать в этой короткой и одновременно длинной паузе перемирия. Как тяжело им стали даваться слова. — Хотя он такой убитый, что мог бы и не подбирать.       — ….меня же подобрал… — сипит Чимин в плечо, хотя лучше было бы молча кивать.       Мин цыкает.       И всё равно Юнги не прав, думает Пак, и сознание полноправно капитулирует.

a dream — flatsound.mp3