незнакомцы среди нас

Деньги правят миром — нет проще истины, которую мог бы усвоить человек. Естественный отбор извратился настолько, что грызть глотки люди способны за брендовый топ или пару позолоченных канделябр в стиле кокетливого рококо. Жалости картины массовых распродаж в стиле blackfriday не вызывают. К чему проявлять сострадание к тем, кто добровольно лишает себя человечности? Юнги богат, нет, он невьебезно богат. Ему не нужно опускаться до уровня возмущённых маргиналов и деградировавших отбросов, чтобы купаться в роскоши и отхаркивать ей на ониксовый мраморный пол. У него ёбанная золотая жила, и он живёт, следуя своему не подлежащему критике кредо перманентного обогащения и транжирства. Кроме того, Юнги довольно-таки честен с этим прогнившим мирозданием: он абсолютно не скрывает своих алчных и тщеславных намерений и принципов. Если он захочет уволить весь состав своей первоклассной дорогостоящей прислуги, состоящий из тридцати человек, он сделает это немедленно и наймёт в тот же день новых; если он захочет техасское ранчо в сто пятьдесят гектар земли с личной конюшней и искусственно вырытым озером, он купит его; если он захочет закатить вечеринку-карнавал и в качестве костюма выберет лишь распылённое по всему нагому телу платиновое покрытие с мелкой алмазной крошкой для сияния и бриллианты в каждом пирсинге, в том числе и генитальном, он устроит это. Нет ничего запредельного и не соотносящегося с денежным эквивалентом, когда ты циничен и равнодушен ко всему, что не хрустит между пальцев и не звенит в кармане брюк. Юнги обожает свою жизнь. Его новый день начинается с классической музыки, например Вивальди, и с минета, который ему дарит волшебный рот таиландской красотки. — Господин, просыпайтесь, — ласково и пискляво тянут где-то между ног. Акцент настолько ярко выражен, что режет по ушам, и Юнги раздражённо цокает языком. — Лучше бы ты была немой. Сосать у тебя получается куда лучше, чем воспроизводить звуки своим тошнотворным голосом. Прокатившаяся по костям волна раздражения молниеносно трансформируется в презрение и отторжение: Юнги спихивает с себя крохотную девушку с громадной родинкой на ключице, напоминающей засушенный помёт, и поднимается на ноги, хотя те узлами ломит от вчерашнего ралли по собственной миниверсии одной из трасс Формулы-1. Девушка не решается перечить тому, кто платит ей и, не поднимая глаз, так словно Юнги — императорский сын, взгляд на которого карается отсечением пальца, подбирает под себя ноги на ледяном стеклянном полу. Она едва ли не взвизгивает, как поросёнок, но в этот раз сдерживается, прикусывая губу, когда под ней проплывает раскормленная питательным мясом тигровая акула. Юнги шлёпает босыми ногами по прозрачному стеклу и тем самым привлекает этими звуками внимание клыкастых морских охотников, которых он приютил в своём домашнем аквариуме на сто квадратных метров. Между прочем, Юнги ассоциируется себя с акулой: он так же пожирает мелкую рыбёшку для того, чтобы прожить дольше. Он достоин этого, потому что его мягкая мелованная кожа — однотонная, чистая, а голубая пьянящая, как вино, кровь — беспримесная, и течёт в его исключительных жилах. Двери, увитые золотыми цветочными узорами, внезапно и без стука распахиваются. Раскрасневшийся и облитый холодным потом с макушки до шеи слуга боязливо ступает внутрь комнаты. С утра пораньше Юнги наливает себе янтарный пряный Гленфиддик* и игнорирует неритмичное шумное дыхания болвана, что бесцеремонно ворвался в спальню. — Господин, — слуга глотает вязкую слюну и морщится из-за дерущей сухости в горле, но старается рассказать новость:  — Прибыла скульптура от итальянского мастера. Сейчас мы её завезли в ангар, иначе её нигде не разместить. На серебряный поднос падает хрустальная крышка графина и со звенящим перезвоном пошатывается отставленный пузатый стакан. Острые, как пики треугольников, сухие глаза Юнги зажигаются искрящимся огнём. Наконец-то, она здесь, думает он, и, потуже затягивает шелковый халат. — Пошевеливайся, — отрезает Юнги и стремительно вылетает за дверь. Чахлый и робкий парень-слуга едва поспевает за своим господином, что расталкивает на своём пути встречных слуг и горничных. Первые слова, что извергает Юнги на увиденное, становятся: — Что за ёбанная хуйня? Все в помещение замирают и не двигаются, даже кажется, не вдыхают, опасаясь обрушить на себя гнев господина. — Что, блять, непонятного было в моём требовании сделать его большим и прекрасным, как плечи Венеры Милосской? Где, сука, мой великолепный золотой хер, а не это бракованное дерьмо? Сложно сказать, что в Юнги гниёт и разлагается годами. Кажется, всё и вперемешку. Его раздутое с самого детства достоинство и тот факт, что итальянский скульптор позволил себе оскорбить утонувшего в своём богатстве, навечно потерянного мальчишку, и просто то, что его требование не было исполнено в точности и без отлагательств, а Юнги не терпит неповиновения, такому его никто не учил, да и не зачем было. Скульптура оказался не воплощением помпезной мечты эгоцентриста, не величественной памятью, которой Юнги хотел бы любоваться до конца своих дней (увы, смерть он купить не может, пока), а отвратительным и жалким издевательством, избавиться от которого он приказывает тут же. Не дожидаясь безропотного ответа своих слуг, Юнги уносится в сторону особняка, шагая грозным шагом и сдувая с цветущих клумб целые хрупкие бутоны и лепестки. Его голые и худые голени сверкают в лучах нежного рассветного солнца. На кожу и подол халата неосторожно брызжет грязь, зловонная и гадкая, как и нутро Юнги. Он останавливается на крыльце, чтобы стряхнуть брызги, но делает только хуже, размазывая её. Секунды отсчитываются, будто по крупинкам, так громко звучат они в голове, жёсткие и твёрдые. Тот самый робкий парень-слуга с пухлыми губами взводит курок пистолета дрожащими пальцами и пытается прицелиться. В револьвере всего одна пуля — у нескольких пар глаз всего одна надежда. Раздаётся выстрел. Птицы взмывают в небо.