незнакомцы среди нас

Рана в левом уголке рта щиплет. Горячая кровь никак не прекращает сочиться. Чонён пытается остановить её, смывая прозрачными каплями воды. Удивительная розовая смесь, что капает с кончиков пальцев, привлекает взгляд. Чонён долго всматривается в водоворот, который уносит воду с кровью с собой в темноту. Предплечья затекли, ноющая боль в пояснице даёт о себе знать, холод от твёрдой поверхности почти исчез. Вероятно, уже больше получаса она стоит около этих квадратных стальных рукомойников. Но это всё же лучше, чем вернуться обратно. Чонён не хочет возвращаться на спортивную площадку, доигрывать на своей позиции защитницы в волейбол. В этом нет никакого смысла, разве только мазохистского — ещё раз получить мячом по лицу от Пак Шуа. Нет. Дополнительные проблемы прибавлять к имеющимся Чонён не желает. Пекущее яркое солнце на безоблачном небе безжалостно, оно будто бы прикасается своими раскалёнными ладонями к коже и обжигает. С самого утра духота сгущается прозрачным сдавливающим лёгкие концентратом над городом. Ветер изредка колышет траву и сочные зелёные лепестки на кустарниках и деревьях. Его холодных прикосновений не хватает горячей коже. Птицы щебечут об июльском дне радости, но Чонён не чувствует себя радостно или хотя бы удовлетворённо. Она застряла где-то в ворохе мыслей о скотском поведении ревнивой стервы Шуа и о неприятных потных местах на своём теле, например под резинкой бюстгальтера или в трусиках. Влажная форменная футболка липнет к спине и к животу — она белая и пачкается при контакте с пылью. Тёмно-синие шорты с золотой эмблемой их старшей школы сделаны из синтетической ткани, соответственно, жар в них удваивается. Чонён проклинает дизайнерскую бригаду, нанятую для разработки и пошива этой проклятой униформы. Никакой пользы от неё нет. Умывшись нагретой в трубах водой, Чонён ощущает шепот ветра на щеках и лбу и слабо улыбается, прикрыв глаза. Веки подрагивают, она думает о ледяном чае и о морских волнах, пенных, шипящих и больно бьющих по спине. Шарканье подошвы разбивает, как стекло, фантазию и привлекает внимание. Чонён поднимает голову, распрямляет согнутые локти и отрывает мокрые ладони от рукомойника. Капли воды скользят вниз по пальцам и капают на сухую землю. Они погибают, чтобы дать жизнь — внутри Чонён погибают спокойствие и тишина, чтобы лишить её равновесия. Медленно она делает несколько шагов назад, её губы невольно размыкаются. По ступенькам каменной лестницы спускается Чон Чонгук. Солнечный свет освещает его фигуру. Белый цвет его точно такой же футболки колко бьёт в глаза. Густая тёмная чёлка отбрасывает красивую тень на светлую кожу лица. Ресницы густо обрамляют веко. Серьги-кольца сверкают в лучах солнца и словно издевательски звенят. Вздутые вены на предплечьях кажутся Чонён показательным симптомом болезни, кажутся пульсирующей и опасной силой, циркулирующей по мальчишескому телу и управляющей его сознанием. Он смотрит себе под ноги, не торопится, двигается лениво и непринуждённо. Его надменность и топкая удушающая аура пробуждают в людях противоречивые чувства, но Чонгуку нравится внимание: он купается в нём так свободно, будто бы был рождён для этого. Чонгук — притягателен, жесток и сообразителен. Он умеет выгодно использовать свою внешность и своё очарование и умеет добиваться того, чего желает, любым способом. Чонён выдыхает шумно и напряжённо. Длинные прядки пшеничной чёлки падают и назойливо колют глаза. Нервы натягиваются как тетива лука. Чонён хочет задышать полной грудью и со спокойствием на сердце. Но теперь всё испорчено — теперь, когда Чонгук замечает её, сбежать невозможно. Под кронами молодых деревьев хрупкая тень помогает спастись от зноя. Чонгук предусмотрительно прячется от солнца, обходя раковины с другой от Чонён стороны. Теперь можно разглядеть временное не значительное несовершенство в «совершенном» Чон Чонгуке: его белая взмокшая футболка висит на нём грузом, кончики волос взмокли, уши и шея раскраснелись, также заметны катящиеся по вискам бусинки пота и блестящие следы его дорожек. Чонгук мочит пальцы под водой, а потом зачёсывает пальцами чёлку назад. Чонён следит за ним внимательно, не давая себе возможности пропустить ни одно движение или взгляд. Усмешка трогает слегка мягкие розовые губы. Чонгук косится на Чонён — бессердечно колет прищуром в сердце, — и говорит тихо и лукаво: — Почему ты не послушала учителя Со и не пошла в медкабинет? Чонён не ведётся. Чонгук усмехается и вздыхает не натурально, пластмассово: — Ах, как же я забыл о том, что наша Ю Чонён никогда не жалуется и ненавидит привлекать к себе внимание, ведь так? Злость щипает за уязвимый участок в груди, тот самый, недоступный большинству и хранящий в себе ранимость Чонён. Она отвечает Чонгуку прямым и серьёзным взглядом и словами: — Если бы твоя девушка аккуратнее обращалась с мячом, никто бы не пострадал, и мне бы не пришлось стоять здесь. Чонгук поворачивается к ней, облокачиваясь бедром на железный бортик рукомойника. Он наклоняет голову в бок и хитро щурится. — Я не об этом спросил, — Чонгук ядовито ухмыляется. — Но ты была бы не собой, если бы ответила хотя бы раз на мой вопрос прямо. Чонён крепко сжимает челюсти и глотает сухой и крупчатый, похожий на песок, воздух вместе с каплями вязкой слюны. Намёки, которые расставляет как силки Чонгук, понятны и отвратительны, они разжигают злость в ней. Она шумно выдыхает носом воздух и решительно выпаливает: — Из-за ревности твоя девушка переходит все границы. Ты сам рождаешь в ней подозрения и потом от этого страдают другие. — Страдают? — усмехается Чонгук, вскидывая одну бровь, и делает широкий шаг к Чонён. — Нечестно всё спихивать на меня одного. — Иди к чёрту, — огрызается Чонён. Она знает, что они оба виноваты в том, что происходит, но ей противна эта мысль. — Посмотри на меня, — требует Чонгук и подкрепляет своё требование пальцами, что щипают за нежную кожу на шее. Чонён кривится и сердито шипит в ответ, но Чонгука это только больше забавляет, и он смеется, хватает за подбородок, вынуждая посмотреть всё же на себя. Они играют в гляделки, и оба не хотят уступать, смотрят так, будто пытаются проникнуть друг в друга. Осязаемая, какая-то разъедающая и плохая, дурная близость туманит разум. Она исходит волнами от подступающих всё ближе друг другу тел, будит сладкое томительное волнение и непреодолимое знакомое желание. Кончики пальцев встречают другие, пальцы сцепляются в замок. Чонгук наклоняется чуть вперёд и шепчет, пристально глядя в глаза напротив: — Дежурство во вторник. Ты хорошо помнишь, что это был за день. Напряжение, с которым Чонён сдавливает чонгуковы пальцы, должны причинить ему дискомфорт, и скорее всего вызывают, но Чонгук освобождает ладонь и демонстрирует показательную триумфальную улыбку. Его мягкие и грубые пальцы тычут в живот Чонён, ласково поглаживают и слегка царапают через ткань футболки. Чуть погодя, Чонгук проводит ими линию вверх. Он чувствует рёбра и движение груди Чонён, как она вздымается и опускается, и жадно облизывает губы. — Ты шептала мне, — он сглатывает, глядя на приоткрытые губы Чонён, на то, как встревоженно и горячо-больно, умоляющее бегают её глаза по его лицу. — Дрожала и шептала на ухо, что хочешь меня. И я подарил тебе себя. — Замолчи, Чонгук! — рычит Чонён, но охает, когда чонгукова рука одним резким движением прижимает её тело к себе. Покалывание внизу живота рассерженно давит остриём игл глубже и сильно жжёт под кожей. Чонён едва ли может терпеть это, у неё просто не хватает сил. — Я был твоим, и я всё ещё твой, а ты — моя, — шепчет, заправляя пару прядок волос Чонён за ухо. Говорит беспардонно и как-то непрекословно, потому что Чонгук не делится ни с кем. — Я трахал тебя так, чтобы мы оба чувствовали, как нас переполняют чувства, трахал, потому что хотел этого, и ты хотела в ответ. Его шепот тяжёлый и тягучий, словно смола, он оседает на коже плёнкой и прибавляет ритма без того учащённому сердцебиению. Руки Чонгука давно развязаны, они мнут кожу Чонён, втирая в неё аромат сигарет и соли. — И когда мы играем свои роли, я просто трахаю свою девушку, представляя тебя на её месте, а ты мастурбируешь, воображая мои пальцы внутри себя. Всё просто. Чонгук с жадностью кусает губу, чтобы подавить стон, и тянется навстречу к чужим губам. Но вместо поцелуя, от которого Чонён уворачивается, они сталкиваются лбами. — Скажи, что я лгу, и тебе придётся пожалеть об этом, Ю Чонён! — угрожает, надавливая пальцами на затылок. — Ради всего святого, отпусти! Это гадко! Всё, что ты сказал, это грязь, — Чонён несдержанно возмущается, хватается за мальчишеские плечи и царапает. А потом одни губы врезаются в другие. Это похоже на то, как ледники сходятся в арктическом океане, режутся и соединяются воедино. Чонгук и Чонён разбиваются друг об друга на куски. Они целуются голодно и мокро. Когда Чонён отступает, чтобы вдохнуть, Чонгук шепчет ей с закрытыми глазами: — Мы притворяемся, чтобы сохранить нашу тайну. Чтобы никто не смог тронуть её, отобрать её у нас. Это правда. Чонгук говорит её так часто, что его сложно назвать «лгуном». Из ближайшего рупора раздаётся звон. Он разносится по сторонам и долетает глухим эхом до Чонгука и Чонён. Они вынужденно отстраняются друг от друга. Глаза жирно блестят, дыхание сбито, пульс бьёт по вискам и возбуждение проявляется у каждого по-своему, но они продолжают пожирать друг друга глазами. Школьники плавно вытекают на школьный двор, шум и звонкий смех наполняет округу. Незакрытый до конца кран точит капли воды, отстукивая ими по поверхности. Чонён косится на корпус и собирается уже сделать шаг, но её тормозят: — Наш секрет — только наш. Чонгук обходит её, но внезапно останавливается и, обернувшись, бросает взгляд через плечо. Он не ухмыляется и не улыбается как-то двусмысленно, лишь смотрит проникновенно. Через пару секунд выражения его лица меняется. Он машет ладонью и кричит с противным задором кому-то, пропуская сквозь стоящую у рукомойников Чонён ударную волну миллиона заряженных частичек лжи. Чонгук светится лицемерием, когда его губы едва ли не трескаются от фальшивой улыбки и: — Крошка, я здесь. Уже иду. Чонён стискивает челюсти и чувствует, как внутри просыпается тошнота.