Имена

      Древние чародеи считали, что можно управлять вещами, если только знаешь их истинные имена. Тогда было принято хранить даже собственное имя в тайне, открывая его только самым близким. Современным волшебникам было известно, что эта теория была ошибочна — чтобы проклясть человека, недостаточно было одного его имени. Хотя некоторые уверяли, что просто за сотни лет волшебники потеряли огромные пласты знаний, и теперь обладали едва ли малой долей способностей, доступных их предкам. Эйлин Снейп считала все эти идеи глупыми теориями заговоров и всегда утверждала, что ни капли не жалела о потерянном навсегда семейном имени. «Из меня никогда не вышло бы ни принцессы, ни Принц» — грустно усмехалась она и целовала сына в макушку. Четырехлетний малыш вынужден был признать, что мама и правда напоминала принцесс из книжек разве что толстенной черной косой, но по-прежнему считал её невероятно красивой, умной и доброй. А имя — это ведь просто название, никак не влияющее на суть.        У самого мальчонки никогда не было легких отношений с его суровым, чересчур взрослым именем. На старинном и неуместном «Северусе» настояла все та же мать, имевшая вкус ко всему классическому и немного пугающему. Её муж возражал активно и громко, но в итоге вынужден был захлопнуть рот, не найдя ответа на категоричный аргумент «Вот сам роди и называй как хочешь!». И даже защищал невероятное имя перед собственными родственниками, всегда готовыми пообсуждать его странную избранницу. «Успокойся, тётя Эстер, нормальное имя, для настоящего мужчины. От нас ему достается фамилия, так что пусть имя будет нееврейским». Эстер, не бывавшая в синагоге с 1935 года, но тем не менее уверенная в необходимости придерживаться традиций, сокрушенно качала головой и приглашала непутевую невестку на чай, а заодно поучиться семейному рецепту пончиков-суфганиет. Эйлин приходила и помогала месить тесто с отрешенной улыбкой, пока крохотный Северус ползал по ковру в гостиной. Вскоре после его рождения у кузины отца тоже появился ребёнок, названный Давидом. Кто-то из родственников пошутил, что Северус с его серьёзными печальными глазами мог бы сойти за царя Саула. Библейское, нерадостное имя не то, чтобы прижилось, но время от времени его называли так в семье отца.        Тобиас, читавший в холостяцкой молодости Маркса, скептически относился к религии и, в общем-то, смог смириться с выбранным женой именем. Тем более что никто в здравом уме не стал бы называть малыша Северус — вечно Сев, Севви… Незадолго до своей смерти Эйлин читала ему детскую книжку о Римской Империи. Там, конечно, не доходили до таких глубоких деталей, но Эйлин сама рассказала ему о том, откуда происходило его имя и что оно означало. Северус был в восторге и умолял папу вырезать ему деревянный меч. А потом Эйлин умерла: пьяный водитель, возможно, не знал, что её имя означало «факел» и что она была единственный светом в жизни мужа и сына. Тобиас, постаравшийся затолкать свое горе поглубже, забрал сына от двоюродной сестры, смотревшей за ним во время похорон и в тот же день посадил его на верстак в гараже и выточил ему маленький меч из легкой сосны. Мальчик смотрел на него с восторгом, точно также, как раньше смотрел на мать, занимавшуюся колдовством. Тобиас пытался шутить с сыном, но никак не мог заставить себя произнести его имя — странное и на звук и на значение имя, выбранное его мёртвой матерью имя, которое не напоминало ему ни о чём, кроме неё. Через пару дней, исчерпав на месяц вперед запас домашних прозвищ, как-то само собой появилось простенькое имя Сэм, достаточно похожее на настоящее и в то же время не вызывающее таких болезненных воспоминаний. Только вот меч у ребёнка вскоре пришлось отобрать: он дрался с соседскими детьми без всякого уважения к правилам честного поединка.        Так Северус и жил следующие семь лет, отзываясь на Сэма и изредка на Саула. Он знал, конечно, как его звали на самом деле, но со временем это знание уходило как бы на задний план, и, если заменяющий учитель в школе читал его полное имя из журнала, ему нужно было несколько секунд, чтобы осознать, что речь идёт о нём. Да ещё отец звал его так прежде, чем выпороть за очередную провинность, что тоже не добавляло тёплых чувств к собственному имени. Оно нравилось ему только по одной причине: его выбрала мать. Имя, красно-желтый шарф да запертые на чердаке книги — вот и всё, что осталось ему от безвременно погибшей Эйлин. Он уже с трудом мог вспомнить её шутки о принцах и принцессах, да их и не хотелось вспоминать: отец сказал, что семье матери они были не нужны, поэтому те даже не появились на её похоронах. Северус считал, что ему и даром не нужны были какие-то самовлюбленные снобы, пусть они даже были волшебниками. Единственной семьёй, которую он признавал, был разветвленный, саркастичный и носатый клан Снейпов, нежно называющий его именем библейского царя, что, по его мнению, было даже лучше, чем принц.        В Хогвартсе, маминой школе, поступления в которую он ждал и одновременно боялся, уже никто не называл его ни Сэм, ни Саул. Профессора равнодушно обращались к нему «мистер Снейп», скрытные, не любившие близость слизеринцы тоже обращались друг к другу по фамилии. И, конечно, были ещё глупые наглые гриффиндорцы, которые почему-то сочли, что даже это — слишком большая роскошь для него, и придумали мерзкое и обидное прозвище. Северус возненавидел его с первого раза, как только Поттер придумал эту мерзкую кличку ещё в начале первого курса. Таланта обзывать людей у того было не отнять. Прозвище приклеилось, и Северус знал, что даже другие слизеринцы называли его так, когда думали, что он не слышит. Было невероятно обидно. Он винил себя, потому что и правда чуть не разревелся, когда Поттер с Блэком начали дразнить его после того, как он единственный в классе так и не смог превратить спичку в иголку к концу второго занятия. Он винил мать, потому что она тоже была с гриффиндора, а значит, была как-то связана с ними и тоже виновата в том, что над ним смеялись. Отца он тоже не мог простить только за то, что тот не был волшебником, потому что — Северус был уверен — будь он чистокровным, к нему бы не лезли. Поттера, Блэка и их несчастных подпевал он не винил. Поднаторев в слепой ненависти, он научился силой воли переставать видеть в противнике человека, а воспринимал их скорее как кошмарные явления природы. Северус искренне полагал, что, если стоять достаточно прямо, можно пережить даже ураган.        Так и повелось долгие семь лет. Снейп, можно посмотреть твоё эссе по ЗОТИ? Нюниус, вытри нос, а то в котел накапает! Мистер Снейп, почему вы опять не готовы? Письма из дома ему не приходили: отец ни за что в жизни не стал бы пользоваться совиной почтой. Возвращаясь домой два раза в год (короткие пасхальные каникулы не стоили цены за билеты на поезд), он снова получал простую возможность называться именами, отдаленного похожими на его настоящее. Чем дальше, тем более странно и неуместно они звучали. Наполненный страхом, подкашиваемый уязвленным самолюбием, он начинал всё больше напоминать настоящего библейского Саула, а даже в его полусветской семье все помнили, как тот кончил. Даже отец курсе на шестом как-то сам стал называть его Северусом и даже Севом, если был в стельку пьян. Это должно было напоминать ему время из его детства, ещё когда мама была жива и они были почти нормальной семьёй, но из тех ранних лет он мало что запомнил. После полугода в школе, где любое обращение к нему могло означать опасность, настоящее имя начинало казаться выставленной напоказ слабостью.        Все эти годы Северус яростно учился защищать себя. Хотя ему казалось, что он преуспевал, даже самые сложные заклинания не всегда могли уберечь от тычков, синяков, и ударов. И уж совсем ничего нельзя было сделать с насмешками, которые преследовали его, куда бы он ни пошёл. Слизеринцы, хотя и терпели его из эгоистичного стремления к собственной выгоде, никогда в жизни бы не забыли, что он был всего лишь полукровкой. Поттер с приятелями сделал едва ли не целью своей жизни издеваться над ним и не опускал ни одной возможности отточить своё мастерство даже на глазах учителей. Тем, впрочем, было плевать, некоторым даже доставляло удовольствие, когда неумытого выскочку, любившего встревать со своим мнением, ставили на место. Дома тоже не было покоя: стоило только показаться на глаза одной из тётушек, как они тут же начинали охать о том, какой он худенький и как ужасно, должно быть, учили в этой школе. Они говорили это из самых лучших побуждений, но в болезненном подростковом воображении даже самое искреннее сочувствие превращалось в издевку. Будто бы он сам не знал, что выглядит жалко! Будто сам не мечтал сбежать из этого проклятого замка! Северус стал всё реже видеться с семьёй, просиживая все каникулы в доме в Паучьем Тупике и выходя только чтобы отыскать в очередной раз напившегося отца.        Последний семестр в Хогвартсе он провел с мрачный воодушевлением. Впервые у него появится шанс показать всем, чего он стоил! Вместе с ним чести принять метку ожидали ещё несколько знакомых, но Северус мало с ними общался. Он знал, что будет в десятки раз полезнее Тёмному Лорду, чем потомки вырождающихся аристократов. Свободного времени было слишком много: он к тому времени почти перестал делать домашнюю работу и через раз появлялся на занятиях, не хотелось встречаться с гриффиндорскими ублюдками, да и тратить своё время на давно известную ерунду тоже. Свободное время он тратил на исследования, в основном теоретические — практиковаться-то было негде.        Наконец-то ему удалось хоть немного продвинуться вперёд с зельем, которое он безуспешно пытался создать уже два года, с момента встречи с оборотнем. Упоминания о Вульфсбейне встречались в древнейших текстах, но большинство зельеваров считала его всего лишь легендой, Северус же, стоило ему один раз как следует испугаться, принялся упрямо искать способ обезвредить оборотней. Единственным намеком было упоминание аконита. Через много бессонных ночей Северусу удалось сконструировать странную, громоздкую формулу, которая, теоретически, должна была помочь тёмному существу сохранить человеческий разум в полнолуние. Сработало бы это или нет, Северус не знал — даже появись у него лаборатория, экспериментировать было не на ком.       На выпускной он идти и вовсе не собирался, но его, насмешками пополам с просьбами, уговорил Мальсибер. Вечер был на редкость унылым — похоже, преподаватели попытались смешать магические и маггловские традиции, но в итоге упустили все по-настоящему забавное. Под медленную музыку в центре зала топтались несколько виснущих друг на друге парочек во главе с Поттером и Эванс. Северус жалел, что поддался уговорам и пришел — даже напиться было нечем. Внезапно к нему подошла одна из его однокурсниц, Аврора Кармайкл, с Рейвенкло. Она держала в руке бокал с тем же приторным красным пуншем, и он очень удивился, когда она правда заговорила с ним, едва ли не в первый раз за семь лет. — Вечер добрый, Северус, — её тон был вежливый, но говорила она, поджав губы, а Северус только тихо удивлялся: почти никто в Хогвартсе не называл его настоящим именем. Это было странно и непривычно. Не то, чтобы он вообще когда-нибудь успел привыкнуть к собственному имени. — Я слышала, ты опубликовал ещё одну статью в «Вестнике Зельевара»? Поздравляю.       Он не представлял, от кого она могла такое слышать, хотя допускал, что Кармайкл сама выписывала «Вестник» — она была талантливой студенткой. — Мне жаль, что не ты стал учеником года.       Тут Северус едва не расхохотался вслух, но отвечать по-прежнему не стал. Куда уж ему было тягаться с милашкой Люпином, который идеально учился, несмотря на регулярные визиты в больничное крыло, выбивавшие его из учебного процесса каждый месяц. Лучших учеников отбирали по среднему баллу, поведению и прочей ерунде, на которую он давно отучился обращать внимание, не по количеству опубликованных статей или индексу цитируемости. Северус даже не думал никогда о том, чтобы стать лучшим учеником.       Аврора, с другой стороны, легко могла бы. Умная, усердная, красивая — она нравилась всем учителям. Но хороших студенток в школе было много, а лучшей могла стать только одна. В этом году повезло Эванс — и Северус, в общем-то, был доволен хотя бы тем, что Дамблдор не провернул тот же трюк, как когда сделал ублюдка Поттера старостой школы. Самому ему на награду было плевать — денег она не приносила. Но для некоторых, кажется, признание было дороже любых денег. — Я бы чувствовала себя не так глупо, если бы сказал хоть слово, — выплюнула Кармайкл и уже собиралась отойти, когда Северус всё-таки заговорил: — Спасибо тебе, Аврора. Ты тоже была достойна этого больше, чем кто-то ещё.