Infelices/Неудачники

Когда чья-то нервная система выходит из шаткого состояния равновесия, каждый справляется с этой житейской гадостью по-своему, как умеет – и при таком раскладе неуместно кого-то судить. Вряд ли «судья» сам поступит в таком случае разумно, без эмоций, руководствуясь одной лишь логикой. И уж тем более не будут руководствоваться логикой, а значит, и читать друг другу лекции о рациональности и правилах хорошего поведения четверо ни черта не понимающих в жизни безумцев, связанных между собой каким-то абсурдным законом подлости несмотря на то, что хаотически рассеяны на значительном расстоянии друг от друга. Вряд ли можно назвать случайного человека лузером, не зная кого-то из этих четверых, для каждого из которых невезение – второе имя или, если хотите, творческий псевдоним. Когда у одного из них впервые за долгое время случается белая полоса в жизни – он счастлив сам по себе, не затрагивая других. Но вот стоит кому-нибудь влипнуть в неприятности – он, как в физике, неизбежно утягивает за собой остальных и круговорот мелких житейских катастроф наконец возвращается в естественное своё состояние. Тогда Гюго в тысячный раз напоминает себе, что бросает пить и не знает, как забыться, чувствуя себя потерявшимся в громадном магазине дошкольником. А может, наплевать на обет трезвости? Да, пожалуй – всё равно толку никакого, а вот поводов его нарушить – выше крыши. Придя к такому выводу, Энтузиаст вызывает такси и едет в ближайший бар, по пути звоня куче народу: что он, всё-таки, алкоголик последний, чтобы предаваться пороку в одиночку? В это же время обклеенные обоями в цветочек стены съёмной однушки, в которой ютится Есенина, сотрясаются от надрывного голоса модной нынче попсовой певицы. Сама же «меломанка», как в жутко слезливой мыльной опере, неподвижно сидит в складном кресле, обхватив руками колени, и почти не слышит, о чём поёт одна из её богинь. В песнях и сериалах всегда всё хорошо заканчивается, а вот в благополучном исходе собственной жизненной истории Лирик не так уверена. Во всяком случае, на текущий момент. Донна лежит почти в отключке, вытянувшись на узкой, но для неё вполне удобной кровати в столь образцовой «позе трупа», что ей позавидовал бы любой индийский йог. Собственно, этим самым трупом она себя и ощущает – несмотря на почти десятилетнюю «дружбу» с чёрным утренним напитком богов, некоторые его дозы на неё действуют хлеще, чем алкоголь на Гюго. В таком состоянии Ламанчская почти ничего не соображает и способна только скользить невидящим взглядом по потолку, пытаясь избавиться от звёзд в глазах. В голове крутится цитата из Бродского – «ниоткуда с любовью надцатого мартобря» . Устав изучать потолок, Донна делает попытку подняться, чуть не падает и смахивает с прикроватного столика собственные очки. Смотрит на превратившиеся в стеклянную крошку окуляры – и в голове уже вертится вместо Бродского одна нецензурщина: придётся заказывать новые, а стоят они астрономическую для неё сумму. Впрочем, Достоевский, наверное, в эту самую минуту Ламанчской бы позавидовал – она-то лежит в тепле, пока он мокнет до нитки и стучит зубами от холода, возвращаясь домой почти заполночь и шёпотом повторяя строчки звучащей в наушниках плеера композиции каких-то немыслимых пост-рокеров, чтобы хоть немного отвлечься. Трудно работать в вечернюю смену, а ещё на ум приходит ощущение дежавю. N лет назад с ним такое точно было и даже, кажется, по очень похожей причине. Говорят, умных людей жизнь учит не наступать на те же грабли – только вот его, замкнутого рассеянного Гуманиста, ничуть. Его жизнь не может научить даже беречь своё здоровье и одеваться по погоде – иначе не зяб бы сейчас, как какой-нибудь бездомный бродяга, когда до родного тёплого жилого угла осталось дойти всего-то полсотни метров. Казалось бы, чего особенного – все люди хандрят осенью, некоторые даже высокопарно величают своё состояние «сезонной депрессией» и ссылаются на Пушкина. Но в итоге наступает вечер, хандрящие поэты возвращаются из институтов, редакций и бизнес-центров домой, к невестам, семьям, котам и телевизору и вскоре засыпают, наслаждаясь простым безусловным счастьем, забывая о своей «депрессии» почти сразу. Четверо неудачников, являющихся истинным и неприглядным лицом этого самого вовсе не поэтического явления, не спят, не нуждаясь в будильниках и мысленно матеря себя самих, друг друга и всех прочих. Для них счастье соткано из миллиарда условностей и, следовательно, почти недоступно.