Призрак, Архангел и два кота

— Марьяна, пора! Низкий голос Призрака, прозвучавший почти резко, разом стряхнул с неё сон. И она, оторопело заморгав, села в постели. — Вставай и одевайся, — с нотками напряжения произнёс Призрак. — Нам сейчас нужно на улицу. — Зачем? — Пока не могу сказать. Доверься мне… И она доверилась — как делала это на протяжении последних семи месяцев. Натянула прямо на пижаму тёплые брюки и свитер. Обулась в сапоги, влезла в тёплую куртку. И они вышли на улицу… — Сколько времени? — спросила Марьяна, увидев ещё совершенно тёмное небо. — Половина четвёртого. Скорей… — А куда мы идём? — Просто следуй за мной. И она уже безо всяких вопросов поспешила за Призраком по тихим — убаюканным морозной, но безветренной февральской ночью — ковшаровским дорогам. Семь месяцев… А пролетели, будто семь минут. Кажется, только вчера катались они с Призраком на чёртовом колесе, пугали воров на заброшенной даче и ехали обратно в Ковшаровку на волшебном такси. Марьяна потом даже и не спрашивала, будет ли у них когда-нибудь ещё такая удивительная ночная прогулка. Она понимала, что Архангел Михаил вообще редко кого подвозит до дома. А чтобы дважды… Но и без таких необыкновенных путешествий эти семь месяцев были счастливыми, — счастливыми для них обоих. По утрам — как только Марьяна просыпалась — Призрак летал к себе домой. И, хотя его родные не могли знать, что он рядом, но чувствовали это. И поэтому горе их не было безутешным. Вернувшись, он ложился спать (как-то она спросила, храпят ли вообще призраки; оказалось, что, к счастью для неё, нет). А через несколько часов его будил негромкий ласковый голос Марьяны. И они отправлялись в Купянск. На волю… Когда прошло лето и зарядили скучные осенние дожди, эти поездки закончились — Марьяна «впала в ковшаровскую спячку» до тёплых весенних дней. Но теперь она не тосковала длинными, тёмными вечерами (а чтобы тосковать, совершенно необязательно сидеть да вздыхать, ничегошеньки не делая). Бывали такие вечера, когда Марьяна пела Призраку свои любимые духовные песнопения и красивые эстрадные мелодии… Надо сказать, что иногда пела она и днём — когда Призрак говорил ей, что в квартиру точно никто не будет ломиться с требованиями замолчать. И уж тогда Марьяна, отбросив все страхи, распевалась — как когда-то на уроках вокала в музыкальном училище. И даже пыталась петь арии, которые разучивала тогда… Конечно же, голос не очень-то слушался её. И она знала, что так, как тогда — в далёкой юности, — не будет он уже звучать. Не полетит чудесной, лёгкой птицей ввысь… Но всё же каждый раз после таких «концертов» для Призрака она словно бы расцветала. Пение для неё всегда было сродни воздуху: без него нельзя жить. Иногда Призрак сидел, притихнув, в кресле, а Марьяна читала ему вслух свои сказки. И оба словно переносились на время в волшебные миры, которые она когда-то выдумала. Когда ей было особенно тяжело — то есть выпадал такой день, когда нужно было, к примеру, отнести деньги квартирной хозяйке или совершить поход по магазинам, — они всегда читали её сказку про Слонёнка и Белого Рыцаря. Вместе… За Рыцаря-то всегда подавал реплики он, Призрак. И она хотя бы на какое-то время забывала обо всех своих страхах и тревогах. Бывало так, что он давал для Марьяны концерты, неслышимые для соседей. И она, позабыв обо всём на свете, слушала родной голос: то сильный, задорный и напористый, то негромкий и ласковый. А иногда — задумчивый и печальный. Были и такие вечера, когда они не пели и не читали, а просто разговаривали. Марьяна рассказывала Призраку о самых важных, самых чудесных и удивительных событиях своей жизни: например, как когда-то снималась в кино — а точнее, в короткометражных фильмах молодых режиссёров, которые потом эти работы отправляли на кинофестивали. А ещё — училась в театральной студии, постигая азы актёрского мастерства. Призрак чувствовал, что она тоскует, страшно тоскует по сцене, а ещё — по возгласам «свет-камера-мотор», после которых начинается священнодействие киносъёмок. И, не будь у неё человекобоязни и всех других проблем с психикой и физическим здоровьем, посвятила бы этому всю себя. А когда он, задумчиво глядя куда-то вдаль, произносил волшебную фразу «А вóт что было, когда я снимался…» (или «когда я играл в спектакле…»), Марьяна, затаив дыхание, приготавливалась слушать, слушать, слушать… И сколько бы он ни говорил — а всегда она с грустью вздыхала, когда истории на сегодня заканчивались, и приходило время ложиться спать. Но чем бы ни были наполнены их дни — одно было неизменным: утро всякий раз начиналось для Марьяны с песни про Единорога и Льва, а всякий вечер заканчивался ласково-печальной колыбельной про Слонёнка. Не забыла Марьяна и о своём обещании «что-нибудь придумать»: попросила Архангелов отпускать Призрака в его Сказочную Страну — туда, где в потаённом уголке щелыковского леса бьёт ключ Снегуркино Сердце, — пока она делает генеральную уборку и устраивает себе генеральную «баню». Так что Призрак теперь мог два или три раза в месяц навещать свою Сказку. А когда прилетал оттуда — всякий раз говорил Марьяне, что соскучился по ней. И, видя в её глазах слёзы счастья, чувствовал, что и сам счастлив здесь. А что уж говорить о ней, Марьяне… Омрачало её счастье лишь то, что она осознавала: это может в любой момент закончиться. И никогда не ощущала она этого горького, тяжёлого, сдавливающего сердце чувства так сильно, как сейчас. Ночь с 27 на 28 февраля. Прошло ровно семь месяцев с их первой встречи… Вот он идёт впереди — молчаливый, что ему никак не свойственно. Значит, что-то не так… — Переходим через дорогу, — вдруг обернулся к ней Призрак. — Осторожно, здесь скользко… Видишь, кто тебя тут ждёт? — Мя-а-а… — жалобно протянул, подняв круглые жёлтые глазищи на Марьяну, небольшой чёрно-белый кот. — Его бросили, — сказал Призрак. — Хозяева уехали насовсем, а кота оставили на улице. Если не подберёшь его сейчас — с ним скоро случится несчастье. — Котофеич… — неожиданно для самой себя произнесла Марьяна. — Мя-а?! — Кушать хочешь? — Миау-аууу!!! — Идём… Ой, какой ты холодный! Замёрз тут совсем… Иди на ручки… Я тебя домой принесу — мне хозяйка-то не запрещала животных заводить. — Идём обратно, — отрывисто сказал Призрак. — Пора… — А обязательно этой дорогой идти? — Обязательно. — Вы, наверное, знаете про Лапочку? — Знаю. Ты его, больного котёнка, подобрала когда-то в мороз на улице… — …вот на том самом месте, где Котофеича только что нашла. — И он, этот котёнок, умер сразу после того, как ты принесла его домой и отмыла от нечистот… Именно потому я веду тебя этой самой дорогой. Нужно, чтобы ты прошла её заново. — А с Котофеичем… всё в порядке будет? — Если будешь хорошо за ним ухаживать — да. Когда счастливый — вымытый и сытый — Котофеич свернулся клубочком на ковре около кресла, усталая Марьяна широко зевнула. — Раздевайся, — тихонько сказал ей Призрак. — И ложись в кроватку. Сейчас уснёшь… Она с радостью сбросила свитер и брюки. И, оставшись в пижаме, нырнула под тёплое одеяло. За окном уже заметно посветлело, но всё же долгая зимняя ночь ещё не спешила оставлять дремлющую под уютным снежным покрывалом Ковшаровку. — Я должен… уходить… — услышала она вдруг прерывистый шёпот Призрака, который присел рядом с нею на кровать. Слов у неё не нашлось: будто сдавила горло беспощадная сила, которая заставляет людей издавать страшные стоны вместо криков, когда им снятся кошмары. И она какое-то время просто лежала, пришибленная тем, что услышала. Хотя знала — хорошо знала! — что этого не миновать. Снова — как в тот памятный июльский вечер, когда она стояла возле Белой Акации — накатила на неё волна глухой чёрной боли. — Не надо… — медленно замотала она головой. — Николай Петрович… Родной… Не на-а-адо! — Я должен, Марьяшенька… — не поднимая низко-низко опущенной головы, прошептал он. — Не плачь, не кричи… За стеной соседи всё слышат… — Вы… искупили свой грех? И поняли… то, чего раньше… не… понимали? — Да… Я понял, что это такое — заботиться о ком-то, отдавая всё своё время. Я понял, каково было моей Люде ухаживать за мной. Хотя ей было труднее… И теперь я буду любить её ещё сильнее. — Я… пропаду… без вас… — продолжая медленно качать головой, прошептала-прохрипела Марьяна. — Как я буду… одна? — Ты не одна. И ты всегда это знала. Ангелы хранили, защищали тебя — в какие бы истории ты ни попадала, как бы далеко ни странствовала. Ты же всегда чувствовала, что добрые силы хранят тебя в пути… А теперь у тебя есть ещё и кот Котофеич, которому нужна твоя забота и любовь. С ним ты больше не нуждаешься во мне… — Нет! — подскочила в постели Марьяна. — Не надо так говорить! Не надо уходить… Пожалуйста… побудьте ещё немножко… Хотя бы день! Он молча покачал головой. Свет раннего зимнего утра в окне был ещё слабым, но Марьяна всё же разглядела, что по щекам Призрака текут слёзы. Вот одна слезинка упала на белую простыню, оставив мокрое пятнышко… До неё не сразу дошло, что это означает. А когда она всё-таки поняла — медленно-медленно протянула дрожащие руки. И сделала то, на что никогда не решалась. Пальцы Марьяны, как она правильно догадалась, не схватили пустоту. Она обнимала сильные, живые, тёплые мужские плечи. Ощущала под пальцами мягкую ткань рубашки… Как же это?! И тут её осенила страшная догадка… — Нет… — зашептал он, прижимая к сердцу вконец сбитое с толку, дрожащее, часто-часто всхлипывающее седое существо в пижаме. — Ты не сошла с ума. Не бойся… Это ещё один подарок от Архангела Михаила. Он дал мне возможность обнять тебя на прощанье… А потом я должен сделать так, чтобы ты уснула. И уйти… Здесь автор бессильно опускает перо. Ибо не может, не в состоянии описать того, что было дальше — на протяжении тех скоротечных минут прощания. Нет, что-то из этого я могу представить. Как она плакала, кричала… Как, не веря, что это действительно происходит с нею, целовала его мягкие волосы… щёки… нос… родные карие глаза… Как умоляла его не уходить или взять её с собой… Как он уговаривал её отпустить его, потому что это не последняя их встреча. А рядом с нею есть создание, которому нужна её забота… Я могу представить, как она не находила в себе сил его отпустить… перестать обнимать… целовать… гладить… Как она после его уговоров легла наконец на подушку. Как замерла, притихла, ощутив прикосновение к лицу родных рук. Как, превозмогая охватившую было её дремоту, стала покрывать нескончаемыми поцелуями эти добрые, тёплые руки… Как он просил её перестать, да всё бесполезно… Но всё это — лишь обрывки. Разбросанные как попало кусочки мозаики… Собрать их воедино я не в состоянии: сама-то не переживала того, что переживала она. Что такое долгими-предолгими годами не ощущать ласковых человеческих прикосновений — я знаю. А вот что такое всё-таки ощутить их после этих лет… или десятилетий — я уже не помню! — мне неведомо. Это и разбивает на кусочки мозаику. Поэтому я скажу лишь, что она уснула. Уснула, не переставая ощущать его прикосновения… Отпустил он её только тогда, когда она погрузилась в крепкий-крепкий сон. Достал из кармана рубашки носовой платок, сбегал в ванную — смочить его водой — и вытер её заплаканное лицо. А потом… Но что было потом, вы узнаете чуть-чуть позже…

* * *

Когда Марьяна проснулась, за окном давно уже был день. Светлый, морозный последний день зимы. А разбудил её, нахально запрыгнув на кровать, кот Котофеич. — Котик мой… — заплакала она, ласково гладя мягкую чёрно-белую шёрстку. — Как же мы теперь с тобой… — Мя-а! — требовательно отозвался он. — Плачь не плачь, — прерывисто вздохнула Марьяна, — а кормить тебя, маленького моего, надо. Сейчас я вста… Ой! А это что такое? На письменном столе, который стоял около самого изголовья кровати, красовался альбомный лист с каким-то рисунком. Вытерев слёзы, Марьяна разглядела, что нарисовано сие художество ручкой, которой она писала сказки. Изображены были там три человека и два кота. Справа стоял, держа на руках обнимающую его за шею маленькую девочку, молодой, улыбающийся Николай Караченцов. Об его ногу тёрся небольшой кот, очень похожий на Котофеича. Слева же сидел на лавочке и гладил по голове забравшегося к нему на колени мордастого кота — ну точь-в-точь Мурчик! — мужчина, который подвозил Марьяну на такси семь месяцев тому назад. А в левом верхнем углу листа чёткими, аккуратными буквами было выведено: «Будь счастлива, Марьяша! Свидимся ещё… Н.П.К.»