Призрак, Архангел и два кота

— Как будем на Довгалевскую спускаться? — спросила Марьяна, когда они уже подходили к остановке Первого мая. — Свернём вот здесь и пройдём мимо хлебозавода? Или по Сидоренка? — По Сидоренка. Так лучше… — Почему? На этой дороге опасно будет, а там — нет? — Вообще-то здесь опасности тоже нет. Но там сейчас красивее. — Тогда вперёд! — улыбнулась Марьяна. — На Сидоренка… И они не спеша прошли ещё одну остановку — до Стадионной. И свернули, не доходя до неё немного, направо — на улицу Сидоренка. — Красота… — запрокинув голову, прошептала Марьяна. — Млечный Путь вон как сияет… В больших городах такого не увидишь. Знаете — а у меня одна сказка есть… Там я выдумала мир, где через всё небо тянется не Млечный Путь, а созвездие под названием Нотный Лист: два нотных стана, объединённых слева вертикальной чертой. А на них — Скрипичный Ключ и Басовый Ключ… Представляете, как было бы красиво? — Ты так сильно любишь Музыку? — А вы разве не знали? — Есть и такое, чего я о тебе не знаю. Помнишь, я говорил? — Ах да… Помню. — Что же такое могло случиться, что у тебя голос пропал… то есть стал хуже звучать? — Ненависть и страх. Страх и ненависть… Они всегда рядом. — Ты о ненависти к людям? — Да… Во мне живёт самая страшная ненависть, которая только может быть. Я ненавижу — до жгучей боли ненавижу! — людей, которых вообще-то должна любить больше всего на свете. Своих родственников… Эти люди всегда — сколько я себя помню — вселяли в меня страх. Когда я была маленькая и они кричали на меня, я боялась их, как боятся чудищ. И даже тогда, когда сравнялась с ними ростом, а в ширину и вовсе стала больше, не перестала вот так бояться. А где страх — там ненависть. Всегда… Я никогда не умела любить людей. Я сделала однажды в юности страшную вещь: оставила наедине с горем и болью свою лучшую и единственную подругу. Оставила, когда она больше всего нуждалась в моей помощи. Теперь у меня нет подруги. Я сама себя лишила единственного родного существа, которое было для меня сестрой — не по крови, а по духу. Тот страшный поступок я совершила в семнадцать лет. И тогда у меня появилась первая седая волосинка… А в девятнадцать я начала терять сон. И как раз тогда прорезался было у меня Голос… Я вам никакими словами не могу передать, что это был за Голос. Как он звучал… Вы слышали пение Евгении Мирошниченко? — Конечно, слышал… — Тембр у меня, конечно же, свой, неповторимый. Но что касается лёгкости, полётности… У меня, конечно же, не хватало техники. Но… сам звук… Бо-же мой… Я до сих пор помню! Это было… самое настоящее Чудо. Я… сама не верила, что могу так петь. Так легко, играючи, брать высокие-высокие ноты… Да недолго это счастье длилось. Мне было достаточно лишь один раз перепсиховать и нареветься, чтобы на следующий день — бац! Не стало Голоса. Не стало этого звучания. Этой силы и красоты… Получался какой-то лепет и скрип… Потом, конечно же, стало получше. Но так не пела я уже никогда. Как легко было бы свалить всю вину на людей, которых я ненавижу… Но я-то знаю, что сама во всём виновата. Моя ненависть убивает, уничтожает меня. Из-за неё я лишилась Подруги и Голоса. И не могу спать по-человечески… Всё это — из-за неё и страха, который породил её… Вы знаете, кто мне снится в кошмарах? — Знаю. Люди, которых ты ненавидишь. Те, которые причиняли тебе боль и заставляли бояться — пусть и сами об этом не догадывались. И те, которым причиняла боль ты сама. — Именно так. Я… — Бав! — показалась над невысоким дощатым забором здоровенная собачья морда. Марьяну этот пёс знал хорошо — как и все дворовые и уличные собаки Купянска. И поэтому бавкнул просто так, для порядка. — Видели красавца этого, Николай Петрович? Меня когда-то на улице Мичурина укусил такой вот «пёсик». Хозяйка проглядела, видно, и он со двора на улицу выскочил. А у него должность такая — Злая Собака. И он меня сразу — цап за ногу! Правда, укус пустяковый оказался. Пожалел он меня: я спокойно стояла. И уговаривать его пыталась… Нога, конечно, потом всё-таки болела. Но чтобы я ненавидела его — не-а. Хозяйку — да, собаку — нет. А вы знаете, когда я поняла, что вообще могу кого-то любить? Когда ухаживала за котом Рыжиком, который у моей бабушки жил. Я в кошках вообще души не чаю, а особенно в рыжих… А когда случилось так, что он тяжело заболел, — я ухаживала за ним. Это было трудно и хлопотно. Но я его любила, как собственного ребёнка. И поэтому заботы эти не тяготили меня… Благодаря своему Рыжему Котику я поняла, что могу кого-то любить и заботиться, а не только ненавидеть. И Мурчика я тоже люблю… — Сейчас увидишь его. Уже скоро… Вот мы и пришли. Постой немножко у калитки — я сейчас… — Куда вы? — Поговорить с собакой. — Так они и собаку завели? — Ага. Злую… Он на цепи, не бойся. Но надо ему сказать, чтобы на тебя не лаял. А потом ещё в дом забраться и на хозяев глубокий сон напустить… Не бойся — по улице никто пока что не будет идти. — Хорошо… Через несколько минут Призрак вернулся к Марьяне. И она, повозившись с хитро открывающейся калиткой, тихонько зашла во двор. — Кис-кис-кис… — Мяу-муррр! — Котик мой… — зашептала она, взяв на руки крупного — белого со светло-рыжими пятнами — мордастого кота. — Мурчик мой… маленький… — Вот и свиделись… — прошептал за её спиной Призрак. Марьяна невольно вздрогнула. Забыла она обо всём на свете — даже о Призраке. И ей стало стыдно и больно. — Ничего — так и должно быть, — успокаивающе произнёс он. — Ели есть рядом живое, настоящее существо, которое можно гладить… и которое вот так мурлычет… — Всё равно так нельзя… — виновато поглядела ему в глаза Марьяна, которая уже уселась на лавочку перед домом и устроила Мурчика на коленях. — Я его люблю. Но и вас тоже. Пусть к вам и нельзя прикоснуться… Вы знаете, как я жила в этом доме? — Не знаю. Расскажи… — Я прожила когда-то тут месяц. А именно — сентябрь. Так… случилось… что я не могла больше приезжать сюда к бабушке каждое лето. А работы у меня тогда ещё не было, и поэтому я не могла снимать здесь жильё. Но мама видела, как я мучаюсь в ненавистном городе, и поэтому наскребла денег, чтобы я месяц в Купянске пожила — душу отвела хоть немного. Сентябрь поначалу был тёплый, даже жаркий. Но вот настали холодные дни. А здесь, в низине, гораздо холоднее ночами, чем на возвышенности — в центре города и на Стадионной. А отопление тут — какое? — Котёл? — Ага. А включать-то его я не умею… А хозяйка, которая на тот месяц в другой город уехала, оставила телефон своего брата: мол, если холодно будет — позовёшь, и он тебе котёл включит. — Значит, ты мёрзла? — Не то слово… Правда, Мурчик мой маленький? — Муррр… — Я спала под толстым пуховым одеялом. В штанах, носках, кофте и куртке. И всё равно тряслась от холода… Но я — несмотря даже на это — была здесь счастлива. Под одной крышей со мной не было ненавистных мне существ — людей. А был мой котик… Я ему кашку пшеничную варила. И молочком баловала… И мы с ним вместе сидели — вот как сейчас — и выдумывали сказку, которую я потом написала. Помнишь, чудо моё пузатое? Помнишь, как я тебя вечерами гладила и сочиняла историю? Про неприкаянную девушку Мелларку и её возлюбленного. И про добрую колдунью и её сына. И про заколдованную кошку… — Пора, Марьяшенька. Скоро здесь станет опасно. Пойдём… — Мурчик… Маленький мой… — Не плачь… Видишь, он спрыгнул? Ему тоже не хочется, чтобы с тобой что-то случилось… Идём, нам пора. — А куда мы пойдём? — К Дому… — Правда?! — Правда… — Муррр-мя! — звонко попрощался с гостями ласковый старый кот. И скрылся в густых кустах за домом… По Довгалевской и Садовой шли быстро. А когда поднимались к площади Стадионной, Призрак немного сбавил темп. Вот уже и видавший всяческие виды пятиэтажный Дом. И старая, высокая-превысокая Берёза… — Тебя никто не видит, Марьяша, — негромко сказал Призрак. И она сделала то, о чём мечтала долгими годами, но, боясь людей, не осмеливалась сделать: обняла обеими руками прекрасное, доброе, мудрое дерево. — Это я и вас тоже обнимаю, мой Родной… — в который раз за вечер залилась она слезами. — И по щеке глажу. Вот так… Призрак ничего не ответил. Но Марьяна, обернувшись к нему, заметила, что в родных карих глазах стоят слёзы. — Вы же меня не знаете, — вдруг тихо, но резко, с нотками отчаяния заговорила она. — Это с вами я такая ласковая. И с Мурчиком. И с Берёзой… А с людьми — с теми, кто хоть раз сделал мне больно — я часто бываю грубая… и злая… Видите вон те окна? Там живёт моя бабушка. И я… Лицо Марьяны, которое и так было страшнó — от слёз сильно разбухли губы и веки, — перекосилось от ненависти и боли. — Не надо… — тихо-тихо произнёс Призрак. Впоследствии ей так и не хватило решимости спросить, знал ли он всё то, о чём попросил её не говорить вслух. Для того лишь, чтобы она не мучилась, не переживала то ужасное время заново… Но имеет ли это значение? Так или иначе, главное он понял. Марьяна всегда будет помнить глубокую печаль — но не осуждение, — которую увидела тогда в его взгляде. Точнее, смесь безмолвной печали и нежности… Но вот губы его дрогнули — как у человека, который хочет что-то сказать, но не решается. — Ты… желаешь ей смерти? — прошептал наконец он. — Нет! — поглядела прямо ему в глаза Марьяна. — Если начинает шевелиться где-то внутри такая… такое… в общем, я гоню это от себя прочь. Закрываю глаза… и представляю созвездие Нотный Лист. На всё небо… Вспоминаю все свои сказки… И мне становится легче. — Идём на улицу Гоголя, Марьяшенька. Тебе умыться надо… — Да-да, там колонка есть… — Пойдём, пока есть ещё время. А потом — на остановку Стадионную. Там нас такси будет ждать.

* * *

Такси, действительно, уже ждало их. Машина была сияюще-белой — видно, совсем новой. «АР 3377 ХА», — мысленно прочла номер Марьяна. — Куда поедем, девонька? — вышел из машины светловолосый мужчина средних лет с весёлыми, добрыми синими глазами. — Мне… на Ковшаровку, — с превеликим усилием выдавила она из себя. — На Автостанцию… Сколько? — Деньги потом, — весело махнул рукой таксист и открыл ей заднюю дверь. Марьяна забралась на дальнее сиденье — чтобы Призрак мог сесть рядом с нею. А когда они поехали, её начала охватывать сладкая-сладкая дрёма. — Ты хорошо справился, Николай, — не отводя взгляда от дороги, сказал Архангел Михаил. — Только на воров кричать второй раз не было надобности. И так в лесочке, что возле дач, все птицы переполошились…