Шанс всё изменить

      Микеланджело медленно погрузился в глубокий сон или транс. Открыл глаза в полной темноте. Настолько тёмной, что не видел собственного тела. Только тьму, поглощающую все звуки.       Где-то там, на периферии зрения, вскоре тускло зажëгся огонëчек света, словно маленький светлячок. В любом другом сценарии Майки бы не задумываясь попытался дотянуться до него, как любопытная кошка или мотылëк стремятся поймать точечный свет. Но сейчас он не хочет идти к свету или ловить его. Он в целом не хочет идти, просто лежать или стоять в этом странном покое. Он устал. Ему было хорошо в этой темноте. Никаких звуков, никакой боли, никаких мыслей, лишь спокойствие, напряжение отпустило разом всë тело, как будто сорвалась тяжëлая броня. Он не видит снов, но будто засыпает, и темнота вокруг ощущается как большая прохладная подушка. Съедает беспокойства, укрывает, баюкает, соблазнительно тянет остаться в ней ещë на на мгновение. Он не чувствует, как эта тьма медленно забирается ему под кожу, сочится в лëгкие, как это бездействие и апатия медленно становятся для него не просто чем-то хорошим, а смертельной колыбелью. — Сын мой, — голос Сплинтера раздался из ниоткуда, спокойный, но строгий. — Ты не можешь оставаться здесь вечно.       Темнота вздрагивает, колышется, и Майки вздрагивает вместе с ней, будто ловя волны на поверхности морской глади. Его выносит на мель, а не выталкивает из глубины. Никаких толчков, только это беспокойное колебание словно от нескольких брошенных камушком со всех сторон. Он не видит отца, но слышит его. Собственный голос звучит тихо, приглушëно, как эхо, звук сквозь толщу проглоченной несуществующей воды. — Отец? — вопрошает Микеланджело, и открывает глаза, щурясь, пытаясь найти в тьме хоть какой-то намëк на то, что он ещë есть. Темнота не отступает, тот же тусклый точечный свет вдалеке словно издевательски неестественно статичен. — Я... я умер? — Три мгновения здесь и три года там, — отвечает голос. Он нигде и всюду одновременно. Волны становятся ощутимей, призывая хотеть сдвинуться. Они не несут, не толкают, просто накатывает фантомное ощущение холода и ломоты где-то под рëбрами. — Или целых четыре, ведь время здесь не подчиняется нашим желаниям и не имеет значения. Пора сделать выбор.       Огонëчек становится больше, свет поярче. Не ослепительным, а мягким, как утреннее солнце сквозь окно. Он не излучает теплоту, он разгоняет темноту, заставляя моргнуть.       Вспышка.       И тьма пропадает.       Остаëтся маленькая комната в старом знакомом японском стиле. Пол, стены, потолок — всё из дерева.       Майки сидит на коленях на циновке, плетëные волокна ощущаются под коленями без брони. Всё выглядит как старый дом в Японии, но слишком идеально. Слишком чисто. Слишком... пусто?       Будто помещение в старом доме, владелец которого отлучился по делам. Свет падал из маленького окна под потолком сквозь деревянную решëтку, но вновь не грел. Парень для интереса потëр руку об руку, но не ощутил ни холода, ни тепла. Всё вокруг, за что цепляется глаз, а тут особо не за что цепляться, украшено японскими символами, точно значками: доски, пустой шкаф с приоткрытой дверцей, полка с догоревшей свечой и наполовину сгоревшим слитком рядом, коврик у двери. Циновка под коленями в основном серая, только выполнена неровно, не по правилам. С яркими вкраплениями нитей разных цветов по краям, словно у мастера внезапно закончился серый материал или он красил материал до того, как вплетать его в работу.       Мутант поднимается с колен. Если всë это долгожданный сон, плод его воображения – он пока не хочет покидать его. Подходит к двери. Иероглифы на коврике у порога становятся читаемыми. Микеланджело узнаёт их, знакомые стиль письма и язык.       Отец учил его с братьями японскому. Лучше всех получалось у Лео, он владел японским почти как своим вторым родным, чем иногда слишком гордился. Донни не смог превзойти лидера по произношению, но из-за знания теории проще строил предложения и говорил в целом разборчиво, дипломатично, если учитель и Лео не врали, с письмом тоже всë было идеально. Раф терпеть не мог эту муть, он постоянно срывал уроки, но его вспыльчивость и гордыня ему же и помогли – желая превзойти Лео, он почти дышал ему в затылок в двенадцать, будучи как умный пëс – всë понимал или примерно понимал, складывая по логике да знакомым словам, но ответить не мог, а если отвечал – это были слишком простые конструкции, сложные он мог только написать так, что захочешь не разберëшь, звучало так и вовсе жутко; Майки же среди них был как пришедший на экзамен студент, что систематически прогуливал большую часть года – очень плохо запоминал, при этом читал хорошо, интуитивно правильно, просто не понимая сути. Воспроизводил с пониманием только команды отца про себя и вслух что-то максимально базовое. Своë имя, имена остальных, посчитать мог на пальцах и словами, распознать ингредиенты на упаковке пиццы — состав дело тонкое. Здорово ему этот навык помог, хотя вполне могли и братья помочь, когда пришлось читать меню на автомате у лавки Мураками.       «正しい選択をして、ミケランジェロ» гласил коврик.       «Сделай правильный выбор, Микеланджело» — перевëл про себя рыжик.       Майки открывает дверь, затаив дыхание. Он не понимает, что за этот такой выбор, если он уже мëртв. Он откроет дверь потому что выбор без выбора, лежать в этой комнате не на чëм, кроме как на циновке да полу. За дверью нет красивого дома, нет яркого света, только тишина. Перед ним оказывается зал, в углу которого растëт небольшая сакура. Пока ещë саженец, но уже окрепший, тянущийся вверх при отсутствии там солнца или хотя бы прорези в потолке. Прямо перед собой же большой стол. За столом лишь один человек. Мутант узнаëт его по глазам, потом уже по лицу. Отец. Сэнсей.       Это совсем не тот Сплинтер, к которому привык Майки и который растил его с братьями. У этого ещë нет ушей, забавно реагирующих на любой звук, бородки, которую можно было бы задумчиво погладить, ловкого хвоста. Ничего крысиного. В памяти отпечатался снимок, каким был отец в образе человека. Чëрные волосы, густые брови, крепкое телосложение. Ниндзя клана «Хамато», как на фотографии, перед которой тот часто медитировал. Этот мужчина словно просто сошёл с фотографии, переодевшись для обстановки. Он ещë не Сплинтер, он Хамато Йоши. Молодой человек, здоровый, без шрамов. Бордовая юката, чëрный пояс, чашка зелëного чая в пальцах, на которых ещë нет крепких когтей. Это тот, кого он с братьями похоронил. Это тот, кто… Майки стоит перед самым близким членом семьи внутренне и одновременно самым далёким по внешности, боясь двинуться без приглашения. То чувство, когда боишься показаться невежливым перед тем, кого как бы и быть не должно. Словно не было торжественного захоронения, прощания, глубоких ран…       Отец сидит, сложив руки на столе, и смотрит на сына с лёгкой улыбкой. Своë тело не становится человеческим или каким-то другим, Майки сразу же это проверяет. Он всë ещë зелëный, у него всë ещë также три крупных пальца, только нет бинтов и брони, однако маска на месте. — Здравствуй, Микеланджело, — Сплинтер не встаëт с места, он приглашает плавным жестом подойти к нему. — Садись.       Майки подходит с опаской, озираясь, садится напротив. Он чувствует, как дрожат руки, как дрожит в целом он сам. Ему до ужаса сейчас хочет сейчас обнять отца, живого, улыбающегося, но что-то останавливает его, наступая на горло слезам. Всë это слишком иллюзорно. Он не боится, но ему становится невозможно преодолеть барьер. Может отчасти это потому что он привык видеть отца в форме духа, но не так, чтоб напротив и в таком обличии. — Отец, я... я не понимаю! — ниндзя начинает тихо, но быстро повышает голос. Ему нужны ответы, пояснения на худой конец. — Мы похоронили тебя там, у Эйприл в саду. Я-я... Нет, все мы там были.... Я помню этот момент, сэнсэй, вы не дышали. Получается, я действительно умер? Это рай? — Я знаю, сын мой. Я горжусь вами. К моему сожалению, ты прав, — кивает мужчина, наливая ещë одну чашку с чаем, пододвигая еë к сыну. Этот чай пахнет бетоном и пылью, а не травами. Майки не сдерживается — громко чихает. Это первый запах, который он чувствует как что-то настоящее в происходящей иллюзии. — Это место не рай, но ты умер. Твоё тело так и не было погребено, в отличии от моего, но твои братья оплакивали тебя. Или, по крайней мере, они пытались.       Сплинтер берëт свою чашку, его напиток не пахнет ничем. Для Йоши будто ничего удивительного не происходит, он делает глоток. Смотрит Майки в глаза. Его взгляд не добрый и не злой — он усталый. Как будто он желал оттянуть этот разговор, эту встречу, на вечность. Такой взгляд у него бывал редко, в такие дни Майки с братьями особо любили отлынивать, зная, что отец ничего им за это не сделает. — Мои братья... где они? Они тоже здесь?       Сплинтер покачал головой, впервые отводя взгляд. — Они живы. Только больше не те, кого ты помнишь, — Йоши действительно опечален. Опускает чашку, бесшумно ставит еë на стол. Будь у него уши, он бы опустил их, мозг Майки ещë помнит детали. Он ещë помнит привычную внешность, и это накладывается на тот образ, который сейчас перед ним. — Прошло несколько лет, я не могу сказать точно. — Что ты имеешь в виду? — Майки настораживается. Он слышал это в темноте, голос Сплинтера запомнился отчëтливо. — Три или четыре года только ориентировочно, так? Что случилось с Рафом? С Лео? С Доном? ГДЕ ОНИ?!       Сплинтер замолкает, но поднимает глаза, возвращая зрительный контакт. Его лицо становится не злым, не грустным, а серьёзным, оттого Майки невольно хочет отступить, извиниться, сесть обратно, как диктует дисциплина. Но он считывает, что что-то не так, нутром чувствует, поэтому не отступает. Упирается руками в стол, смотря на отца сверху вниз. — Твой брат, Рафаэль... убил тебя, — мужчина попытался сказать это на одном дыхании, но всë равно помедлил. Не ради сына перед ним. Ради собственного спокойствия оставаться тем мудрым и спокойным мастером, которым он стал за года скрытия в темноте. Он должен оставаться спокоен, сообщая одному своему сыну в глаза то, что его убил другой свой сын. Брат на брата, сын на сына. И он никак не смог остановить это, хотя где-то внутри себя боялся того, что его сыновья станут отражением его и Саки. Поэтому Микеланджело так часто стоял в спарринге с Рафаэлем по юности, и они оба справедливо получали, если всë выходило за рамки. Мальчишки. Было в Рафаэле что-то от Ороку, Сплинтер это видел и работал над этим, сколько мог. А в Микеланджело было что-то от собственной былой прыти, только язык без костей непонятно от кого. — Не потому что хотел, а потому что его разум был тихо и глубоко отравлен.       Майки испытывает шок, потом недопонимание, глаза расширяются. Затем садится обратно и чувствует, как земля ускользает из-под ног. Раф убил его? Раф? Это невозможно, этого не может быть! Да, может Майки иногда перегибал и чересчур над ним смеялся, но он извинялся. Искренне извинялся, они же братья. И потом, Раф всегда останавливался, только пугал и шутливо максимум бил комиксом да давал подзатыльники. Он бесился, да, но защищал его. Защищал всю семью. Раф всегда прикрывал спину, он даже быстро мстить за проигрыши в спарринге перестал, а несколько лет на поверхности сделали его слегка более уравновешенным в этом плане. Да что там, Лео и Дон всерьëз Майки не всегда воспринимали, но чтоб... Так? — Это неправда... Раф не мог... — Майки наклонил голову, сжав ладони в кулаки. — Леонардо пытался спасти вас, — продолжил Йоши, замечая на голубых глазах слëзы. Он бы обнял сына, прижал к себе, но ещë не время. Он будет оберегать их позже, как оберегал когда-то, и терпеливо дождëтся этого момента, в одной из возможных веток путей. — Он хотел спасти всех, кого мог, и всë, что мог. До момента полного падения в собственных глазах и даже после. Но это оказалось выше его сил, и это сломало его. — Вас?... — сознание цепляется за это слово и Майки вскидывает голову, забывая про влажную маску от начавшихся слëз. Братья живы, все живы, значит умник не может быть мëртв. — Донни ранен? В коме?       Сплинтер сделал паузу, просто смотря сыну в глаза. Майки не плачет навзрыд, ему очень важно услышать, что со всей семьи. Прежде, чем сорвëтся в плач, ему крайне важно дослушать до конца. Он всегда был внимательным слушателем, пусть и перебивал, когда эмоции брали верх. — Вспомни, что я тебе сказал не так давно, сын мой, — ласково ответил мужчина, будто хотел, чтобы понимание пришло само в беспокойную голову. — Того, о ком мы говорим, больше нет. Но то, что есть там, что было им, просто нужно увидеть. Скажу лишь, что он сражался с тенями так долго, что перестанешь различать, где собственная. — Что... — Майки говорил сквозь зубы, ощущая вместе с желанием рыдать ещë и раздражение да злость. — Зачем вы это мне рассказываете? Что я могу сделать!? Я уже мёртв! — Кое-что можешь, в отличии от меня, — Хамато ловит вопросительный взгляд, поясняя. — Ты можешь вернуться.       Майки замирает. Как натянутая тонкая струна на гитаре, готовая порваться с первым же ударом по ней. — Вернуться? Как? Мëртвые не возвращаются, это же фантастика. Сэнсэй-сан, вы сами говорили это!       Сплинтер встал из-за стола. Подошëл к окну, которого раньше тут точно не было, и взглянул в голубое небо по ту сторону. — Есть способ, который предложили тебе, — вздохнул он, сложив руки за спиной по привычке. — Но у него есть цена... Я не буду пародировать Донателло, скажу просто. Иногда возникает массовая иллюзия: какие-то люди искренне уверены, что помнят что-то, чего на самом деле не было, никогда не существовало, или помнят реальное событие, но не так, как оно было на самом деле. Наука объясняет это работой мозга, но наша вселенная – сотни альтернативных реальностей и с каждой секундой их всë больше. Иногда случаются вещи, которые не объяснить наукой. Тебе выпал шанс вернуться в тело своей другой версии, второе ответвление твоей реальности. Ты прав, мëртвые остаются мëртвыми, но там ты жив. Физически. Тело осталось без души, и ты можешь занять это место. Твоë тело из твоей реальности, в обмен на тело из другой. Но ты не будешь полностью живым. Ты будешь как... недописанная книга для всего и всех, с кем взаимодействуешь. Существуешь, но исчезаешь для мира по кусочкам.       Сплинтер оборачивается через плечо, его глаза непривычно холодные. Это предостерегающий взгляд. — Каждый раз, когда ты будешь вмешиваться в ход событий, будешь менять судьбу, спасать кого-то, будешь пытаться исправить то, что сломано — ты будешь терять часть себя. Сначала ты потеряешь свой голос, потом твои братья перестанут чувствовать твой запах, потом они перестанут узнавать твоё лицо. И наконец... они перестанут помнить твоё имя. Реальность подстроится под них, но с учëтом твоего вмешательства.       Майки поднимается с места, пытаясь собраться. Он подходит к отцу, смотрит в окно, безликое подобие неба, потом поворачивается к Йоши. И делает то, что кажется ему сейчас самым логическим — крепко обнимает сэнсэя, положив голову ему на плечо. Из-за разной анатомии Йоши ниже его, но ненамного, и не настолько сильный. Это просто человек, который помнит, кем был и кем остался до сих пор, не смотря на облик. — Если я исчезну... — Микеланджело не ослабляет объятий. Он знает, что здесь это значения не имеет, но по опыту с Кейси и Эйприл не обнимает в полную силу. — Они не будут помнить меня, так? — Нет. Для твоих братьев и тех, с кем у тебя была глубокая душевная близость, ты станешь пустотой. Они будут чувствовать, что потеряли что-то важное, кого-то, но не будут знать, что именно. Это и есть цена, сын мой, — Йоши приобнимает в ответ и слегка хлопает сына по спине, как делал это раньше. — Которую платить не тебе.       Майки плачет. Успокаивается он только через несколько минут, отпускает, отворачивается. Он смотрит на дверь, из которой пришёл. На коврике всё ещё написано: «Сделай правильный выбор», только теперь этот коврик переместился сюда, а не лежит за дверью. — Отец, ты говоришь, что я могу вернуться, вмешаться в историю, помочь своим братьям не стать такими, которые вроде как живы... — тихо начинает парень, рассуждая потихоньку. Он вообще в мыслях был не особо силëн, особенно таких серьёзных, в которых был замешан ещë кто-либо. — Но зачем это, если я исчезну... в чём смысл, разве не сотрутся мои действия, вещи? Это самопожертвование ради геройской истории от Вселенной или шутка!?       Сплинтер кладет руку ему на плечо. — Некоторые события случаются без особого смысла. Они просто случаются, наше дело принять это и решить, как быть дальше, — говорит Йоши. Бессмыслица какая-то, на взгляд Майки, только в красивой обëртке на несколько минут. — Смысл в том, что их раны смертельны, но они ещë дышат. И ты не можешь уберечь их от этих ран вовсе, они уже на них. Твоя задача не исправить то, что было. Твоя задача повлиять на то, что будет. И это, сын мой, гораздо сложнее. Ты не спасаешь мир, ты никому и ничем не обязан, выбор не значит, что даже в случае героического самопожертвования в любом виде у тебя выйдет. Это выбор о том, что для тебя важнее, семья или ты сам. Я приму любое твоë решение, ты можешь попробовать, а можешь не пробовать, всë просто.       Майки замолкает. Смотрит на свои руки, будто на них написан ответ. Руки, которые когда-то держали нунчаки. Руки, которые обнимали братьев. Руки, которые теперь пусты. У него нет части воспоминаний, нет понимания, почему и как всë это происходит. Общие черты, образы, причина и последствия. Он понимает суть, которую до него пытается донести отец – это отнюдь не шуточный выбор о том, чем он может пожертвовать. — У вас не было такого шанса, сэнсэй? — внезапно спросил он, покосившись на учителя. — Поэтому вы были с нами в качестве духа? — Если бы был, я бы не воспользовался им, — спокойно ответил Йоши, слегка улыбнувшись. — Вы были друг у друга, сын мой, никакой опасности, с который вы бы не справились. И вы знали, что я всегда с вами, память обо мне была не пыткой, а вашим щитом. В твоëм же случае ситуация совершенно иная. — Я попробую. — Ты уверен? — Да, — Майки улыбнулся, возвращая былой настрой. Всë слишком уныло, хватит с него. И с отца хватит. — Если моя смерть и память обо мне убивают их сильнее, чем ваша, можно было бы в целом остановиться на том, что они забудут. Но я хочу, чтобы они не просто жили с уже имеющимся чувством вины, а чтобы они были вместе. В порядке и счастливы. На столько, на сколько возможно. Даже если для этого мне придётся исчезнуть.       Йоши улыбается в ответ, в его улыбке также нет радости. Только печаль и отцовское напутствие. — Тогда ступай, — Йоши показывает на дверь. Щелчок замка и открытая вроде как до этого дверь открывается сама собой. Нет призывных слоганов или нечто вроде того, просто дверь. За которой теперь та же непроглядная тьма, никаких комнат. — Твой путь ждёт тебя. — Спасибо, сэнсэй, — Майки кланяется, сложив руки перед собой.       Мужчина кивает и зеркалит этот жест. Молча, но это не тишина угрозы.       За дверью не та же приветливая да безболезненная темнота, в которой Майки прятался от боли. Эта весьма холодная, мëртвая, и Майки ещë раз улавливает запах. На этот раз не бетона, а плесени, даже помойки.       «Шанс такой же чудесный, как и проход,» — невольно мелькает в голове.       Микеланджело оборачивается на пороге, кидая последний взгляд на учителя. И на какое-то краткое мгновение видит действительно Сплинтера в родном обличии мутанта. — Сэнсей... — Прощай, сын мой. Мы в любом случае ещë увидимся, не переживай, я присматриваю за вами, — Сплинтер вильнул хвостом, сложив руки-лапы на трости. — Береги себя. Знай: даже если они тебя забудут, ты всегда будешь в моём сердце.       Микеланджело кивает. И делает шаг в темноту, махнув отцу рукой, будто выходил на пять минут. Дверь захлопывается где-то наверху, чувство свободного падения слегка настораживает. — Помни: твой голос — первый дар, который ты потеряешь. Не трать его впустую, — советует голос Сплинтера с жутким эхо.       Майки про себя фыркает, что не настолько глуп. И в следующее мгновение открывает глаза, смотря на тëмное, звëздное небо. Только не в экране телевизора, а в дыру на потолке.       Он лежит на полу заброшенного здания, тут прохладно, ветер через выбитые окна гоняет пыль. Пахнет плесенью, влагой, туалетом. Почти родная канализация, но в сто крат хуже. Вот откуда тянуло бетоном в том чае с мест всем доступных после смерти. Он чихает, разом садясь, пугает стайку крыс в углу, что в панике с писком разлетаются по трещинам да убежищам. Что-то в углу капает, а от повторного чиха где-то рядом с грохотом отваливается ещë один кусок развороченной крыши, пугая не на шутку. Рядом валяются ржавая нунчака чëрно-серого цвета и лук с пустым, потëртым колчаном.       Пояс чëрный, на нëм эмблема клана Фут.       Майки разминает шею, рефлекторно касается своего горла. Голос будет первым. Он пробует выкрикнуть для проверки: «Кавабанга!». Вырывается не воодушевлённый клич, а сухой, хриплый голос. Он потерял возможность кричать, вмешавшись в историю здесь – это логично. Спасибо на том, что не полностью.       Смотрит на свои руки, ощущает тело целиком, биение сердца, рельеф камней, дыхание. Тело привычное, но чужое, он словно управляет со стороны. Это не его руки, определëнно не его мелкие и глубокие шрамы на запястьях, не его рваные шрамы на ногах – почему их так много? Не его серые эластичные бинты вместо коричневой плотной защиты, одежда не его. И маска, стянутая с лица, не оранжевая.

Но всë это его и, похоже что, сном произошедшее не было.