В лесу Аокигахара

Я сижу на коленях и смотрю на то, что было когда-то живым человеком. Человек двигался, человек любил, человек надеялся. Сейчас – оцепенение смерти. Свет едва проникает в окно, хотя несколько минут назад закатное солнце окрашивало стены в оранжевый… Человек – кто? Серый силуэт не подаёт признаков жизни, оцепенение сглаживает любые черты, разделяющие мужское и женское в человеке. Человек без пола, без индивидуальности, человек закончился. Как? Как наступает конец человека? Или где? Где грань между ещё человек и уже нет? Смерть – не ответ. Некоторые живые особи никогда не были человеками. Некоторые человеки внезапно перестают быть ими. Где мой конец как человека? Если я снова вскрою себе вены, когда я перестану быть человеком и стану неодушевлённым предметом? Как эта книга, лежащая на полу, написанная неким Ватари. Когда отключится мозг, или, когда остановится сердце? Или, когда опоздавшие парамедики констатируют смерть? Когда истлеет труп, или, когда умрут все, кто меня знал? Или раньше, когда лезвие коснётся вен? Тогда я не человек уже с того раза… Тщательно скрывать предплечья, ненавидеть жаркую погоду, болезненно дёргаться, когда обнажаются запястья. Мертвецы так себя не ведут. Хотя жаркая погода ускоряет разложение. Поэтому остатки человека во мне требуют оставаться дома в жару. Остатки человеческого. Какой сарказм. Остаткам человека такой сарказм по душе, по остаткам души. Остатки рождают воспоминания – «Семпааай» - кто-то мрачный и, с виду, дохлый, как тунец в холодильнике, на мгновение освещается оранжевым отблеском и растворяется в сером. Человека больше не будет. Никогда.