Всего лишь начало...

      — Вот ребус: не хочу умереть и жить тоже не хочу, — прошептал я, глядя в темноту пересохшими от слёз глазами, и усмехнулся. Улыбка на секунду искривила онемевшие губы, и лицо вновь стало неподвижно.       — Так чего же ты хочешь тогда? — произнёс голос, похожий на тот, который можно услышать, читая книгу про себя.       — А ничего не хочу, — снова отвечаю в слух, — и даже не начинай! — погрозил пальцем невидимому собеседнику. — Ничего не могу и не хочу. Не говори мне, что нужно только приложить усилие. Сам знаю: маленькое, ничтожное напряжение воли, и я встану, и буду прекрасен, как они, как все Люди! Но я не хочу. Не хочу делать даже этой малости, и оставь меня в покое… — и как бы в знак окончательного решения я отвернулся к стене и укрылся с головой.       Ну конечно, это была одна из тех бессонных ночей, когда вместо долгожданного отдыха получаешь одни лишь мучения, которые разрешаются либо тяжёлым утренним сном, либо оригинальным, а иногда и жизненно-важным, решением, которого ни за что не найдёшь засветло.       Жуткое время — предрассветный час! Тишина становится плотной, хоть ножом режь, и любой звук кажется неуместным, неправильным и оттого пугающим. Даже время замедляет свой ход, будто не решается сделать шаг от ночи к утру.       Зато хорошо слышны Мысли. Дневная суета и вечерняя лихорадка распугивают, путают их, и только в этот маленький отрезок времени они могут достучаться до человеческого сознания. Им, своим Мыслям, и отвечал я вслух, будучи в крайней степени раздражения и тревоги. ***       Да, всё снова началось с тревоги. Иррациональный детский страх, который возникает, когда просыпаешься от кошмара и боишься высунуться из-под одеяла, несмотря на невыносимую жару; страх неизлечимой болезни, когда нет намёка даже на обыкновенную простуду; боязнь посмотреть в тёмный коридор, зная, что там никого нет. Это отвратительное, липкое чувство знакомо каждому. Но оно отступает, и приходят Мысли: сначала рваные, нестройные клочки, потом — меткие, сильные фразы, вот как тот ребус в начале.       — Хе-хе, да ты раскис, как гнилая слива на солнце! Утро придёт и забот тебе подбросит! Что тогда, а? — голос издевательски замолчал.       — Кто здесь?!       Я вскочил и стал озираться по сторонам. Нет, Мысли шепчут, наставляют разгулявшийся разум уверенной, но мягкой рукой. Я знаю их тихий голос. Кто же тогда говорит со мной в пустой комнате?       — Я всегда был с тобой, чудак! — не замедлил ответить голос, — Гуро, Яков Гуро, если тебе так нужно заполнить строчку «имя_фамилия», — насмешливо продолжал он.       Образ рисовался сам собой: идеально уложенные, короткие тёмные волосы; брови вразлёт немного нахмурены. Лицо уже немолодое, но сохранившее следы былой красоты. Острый взгляд скрывают стёкла тёмных очков. На тонких губах играет вечная улыбка, изредка обнажая белые зубы.       — Рад, очень рад, безмерно рад, — уже через секунду тараторил Гуро, хватая меня за обе руки, — только не надо света!       Гость исчез так же быстро, как и появился, оставив меня посреди комнаты в полном недоумении. На языке вертелось сразу несколько вопросов, но все они испарились, как только я повернулся к зеркалу, что висело на стене.       Из центра стекла к краям в заклёпках шли круги, как по воде. Списав всё на темноту и плохое зрение, я пригладил всклокоченные волосы и одёрнул халат. Лучше не стало, и круги никуда не делись. Центр, откуда они исходили, вдруг углубился, выбросил крупную прозрачную каплю и исчез. Я охнул и закрыл лицо руками, как будто в меня брызнули водой. Зеркало вновь стало неподвижным.       «Да, кажется, лучше не задавать дурацких вопросов».       Я неловко проковылял к окну в комнате, сбросив по пути какую-то тряпку со спинки стула, и отдёрнул штору, впуская свет луны. Тряпкой оказалась крылатка.       — Повесь на место, не сочти за труд.       Гуро сидел на кровати, закинув ногу на ногу. Его силуэт удивительно отчётливо отражался на поверхности зеркала, что висело напротив. Я осторожно поднял крылатку двумя руками, будто та может рассыпаться в любой момент, положил на спинку дивана и замер в ожидании. «Завтра к врачу, прямо с утра», — пронеслось в несчастной голове.       — Иди-ка сюда, я на тебя посмотрю, — продолжал гость.       Я послушно подошёл и присел на краешек матраса.       — Да, бледненько выглядишь, мой дорогой, — затрещал Гуро, — прямо прозрачный стал!       Я почувствовал огромное облегчение и даже подвинулся ближе к своему ночному гостю. Мне всегда было спокойнее, когда со мной говорят шутливым, развязным тоном. И не важно, будь это Люди, которых я вижу не каждый день или… Яков Гуро.       Но, глядя на своё отражение, я не мог не заметить, что оно и правда очень тусклое, еле различимое, а Гуро, напротив, виден в деталях: и массивный перстень на правой руке, и чёрная булавка на красном галстуке, и начищенный мыс ботинка.       Игра света? Конечно, что же ещё. ***       — Значит, ни жить, ни умереть? Так, что ли? — продолжал гость прерванный разговор, спустив очки на кончик носа.       Я потупил взгляд.       — Всё так.       — Ну хорошо, давай по порядку: вот отчего бы не умереть, а?! — Гуро восторженно взвизгнул, и я невольно отшатнулся. — Это же полная, абсолютная свобода! Только представь: самая высшая ценность — жизнь — летит в помойку! Ты её бросаешь своей собственной рукой. Людишки, болваны, трясутся над ней, платят за неё деньгами, честью, чужой жизнью, а ты взял и выкинул. Это же прекрасно! Высшее проявление человеческой воли, твоей воли, — вкрадчиво добавил он. — И ты думаешь об этом. Да-да, ножичек, скальпелёчек-то всё время с собой носишь, я знаю! Не хочу — не сделаю, а захочу — сию секунду, так же, так?!       Я кивнул, не отрывая остекленевшего взгляда от зеркала. Гуро придвинулся вплотную, почти нависал надо мной. От окна тянуло ночным холодом.       — Так чего же ты ждёшь, и всё не… — гость выразительно прочертил двумя пальцами по шее.       — Ну, есть причины, — тихо заговорил я, скрещивая руки на груди, — во-первых, мать жалко — она не заслужила такой чёрной неблагодарности. Пока она жива, и я буду делать вид, что живу…       — А как же идея?! — перебил Гуро, — для тебя это — пустой звук?       — Да какая идея! — всхлипнул я и чуть было не повернулся к своему собеседнику, но вовремя опомнился. — Оно звучит хорошо, про свободу, красиво… Но я в это не верю, как и ни во что другое, в общем-то. Мне страсти не хватает, огня, который разжигает и поддерживает веру. Одного понимания для этого мало. И ты правда думаешь, что я смогу довести до конца, ну, в смысле… — я махнул дрожащей кистью около подбородка, неловко копируя жест Якова. — Я не смогу, просто не смогу. Я нерешителен. Вдруг я начну, а потом передумаю? И что тогда? Больница, перепуганные родственники, психушка? Если выживу…       Гуро театрально вздохнул и закатил глаза, демонстрируя нестерпимую скуку. Я моментально замолчал.       — Хорошо. Ясно. Понятно. Твои резоны, конечно, жидковаты, но ладно, принимаю, — Гуро посмотрел на часы и покачал головой. — Ты — законченный теоретик, а жизнь — это практика, за которую ты даже не хочешь браться. Но почему бы не попробовать, а? Почему жить не хочешь?       — Давай я помогу, — продолжал он, видя, как я замялся, и стал загибать пальцы. — Семья, детишки? Карьера? Искусство? Власть? Самопознание? Самосовершенствование? Поиск истины? Погрязнуть в разврате или стать образцом благочестия? Ну что ты молчишь, выбирай что-нибудь!       — Да, да, нужно что-нибудь, — забормотал я. — Да, я не знаю, зачем живу, но это не такая уж большая редкость, правда? Может оно и не нужно. Дело не в этом. Я мог бы чем-нибудь себя занять на отведённый срок, но… даже не знаю… мне лень. Семья, карьера, познание — это всё очень важно и интересно, но это снова идеи. Нужно поверить, зажечься и идти выбранным путём, а мне всё равно. Я не хочу выбирать. Не хочу даже думать о том, что нужно выбирать. Я просто существую, и мне от этого ни плохо, ни хорошо. Как будто я сплю и вижу сон, который забуду наутро. А это идёт жизнь, моя жизнь! — с надрывом закончил я и расплакался.       — Да чёрт тебя дери! И как ты только себя выносишь? — вконец разозлился Гуро. Он стал ходить по комнате взад-вперёд. — Вытри сопли! Как будто мне делать нечего, кроме как слушать твоё нытьё!       — А я тебя и не звал! Кто ты вообще такой?! — прокричал я, но не поднялся, а скрючился ещё больше, подбирая под себя ноги.       Несколько минут звенящей тишины. Я изредка поглядывал на зеркало, чтобы не упускать Якова из виду. Тот стоял, прислонившись к стене, хорошо видимый в свете луны. Глаза снова скрыты за очками. Он что-то беззвучно шевелит губами, будто говорит сам с собой, и вертит в руках розочку. Потом снимает очки, швыряет их на стол и садится на прежнее место.       «Решено», — понял я. ***       — Значит, ни жить, ни умереть, — как ни в чём не бывало заговорил Гуро, — а что же тогда? И кто же ты тогда?       — Вот это ты мне и скажи, — с обидой в голосе пробормотал я и осёкся, снова увидев гнев на лице гостя.       — Скажи ему да скажи! Я тебе философ, что ли? Великий мыслитель? Скажи, я очень похож на Платона? — тут Яков завертелся перед зеркалом, демонстрируя свой профиль, ничем не напоминающий древнегреческого философа. — Это ж ты у нас мудрец-любитель, так давай, роди свою истину!       Яков Петрович всегда говорил с вызовом, но только сейчас его тон оказал должное действие.       Взбудораженные его напором мысли загомонили, заметались, но потом легко сложились в слова. Я усмехнулся про себя: как же просто выходит! Я всегда это знал, просто боялся признаться даже самому себе. Осталось последнее, самое трудное — выговорить эти правильные, истинные слова. Признаться вслух — значит признаться по-настоящему.       — Я — Человек.       — Ха-ха! Ни в жизнь не поверю! — безапелляционным тоном произнёс Гуро, — ещё попыточка?       Да, я соврал. Снова. Я делал так почти каждый день своей жизни, и это вошло в привычку. Хорошо, попробуем ещё раз.       Мысли уже не напевали, как обычно, а скандировали эти слова, как митингующие свой лозунг, но я по-прежнему молчал. Как только он скажет, идея перейдёт из своего эфемерного мира в реальность, и что-то произойдёт. А судя по тому, с каким нетерпением ждёт этих слов его гость, вряд ли это будет что-то хорошее. Оглушённый невероятной правдой, он смотрел в тёмное зеркало широко открытыми глазами, не обращая внимание на сгорающего от нетерпения Якова.       — Ну давай же, просто повторяй за ними, — наконец не выдержал тот. — Ты уже ничего не изменишь. Скажи, не тяни время зря.       — Неудачный человек, — тихо, нараспев проговорил я. Это не мои слова, я просто озвучил Мысль, и всё.       — Что ты там бормочешь? — переспросил Гуро.       — Я — неудачный человек.       После этих слов Яков театрально воздел руки к небу.       Дело сделано, механизм запущен. Он уже слышал скрежет шестерёнок, которые его раздавят.       — Браво, браво! Это великолепно! Неудачный человек! Просто чудо! — в порыве чувств Гуро опустился на одно колено, вдел свою розочку в петлю для пуговицы на моей крылатке и замер в поклоне. Но лишь на секунду.       — Прискорбно, очень прискорбно, но верно… Хотя нет, не верно, совсем не верно! — вдруг завопил он.       — Что не верно?       — Неудачный человек! Какое потрясающее определение! Вот только к тебе оно не относится. Смотри, — принялся терпеливо объяснять Гуро. — Если бы этот стол (он указал на низенький кофейный столик) делал какой-нибудь полупьяный дурак и приделал бы спичку вместо одной из ножек, на что бы это было похоже?       Я усмехнулся, представив, как тот же мастер ругается, пытаясь привести в равновесие своё колченогое творение.       — Правильно, вышло бы чёрт знает что, но точно не стол! Так чего же не хватает тебе, чтобы стать человеком, а? Что делает человека человеком? Это? — он схватил меня за голову. — Исыли это? — продолжал Гуро, уже держа в руках мои внезапно ослабевшие кисти — лучшее орудие труда, изобретённое природой. — Нет, нет, нет! Есть только одна вещь, отличающая человека от гада ползучего, от насекомого. Воля к власти. Это и есть твоя спичка.       — Но я знаю, я читал… — начал я, наконец поняв, к чему клонит его ночной гость.       — Конечно ты читал, и тебе понравилось, я знаю! — перебил Гуро. — Идея-то известная. Но дай тебе раба, который живёт ради тебя, твоих желаний и нужд, ты будешь бояться на него взглянуть, не то что приказывать ему! Ты не хочешь жить, потому что человек каждый день приказывает — себе, другим людям, машинам, а для тебя это невыносимая мука! Заявить о своих первейших, необходимых потребностях для тебя невыполнимая задача, как поставить стол на ножку-спичку! Ты не просто неудачный, бракованный, ты и не человек вовсе! Тебе настолько чужды естественные человеческие инстинкты воли и борьбы, что ты не можешь управлять даже самим собой. Ты не можешь захотеть, и поэтому не можешь ничего делать. Ты бесполезен.       И тебе всё время страшно. Наступает новый день, и его надо жить! Как мучительна для тебя эта мысль! Вот ты и спишь всё время. Нет, не в прямом смысле — я в курсе, что ты ранняя пташка. Ты прячешься от жизни в своей скорлупе и заменяешь реальность игрой своего гипертрофированного воображения. А мечтать — это почти как спать.       Знаешь, лично мне всё ясно, но я должен задать тебе последний вопрос: ты хочешь жить? *** Я подскочил на кровати, как сумасшедший, весь в холодном поту. Комнату освещает яркое солнце и все было бы хорошо, если бы Яков Петрович не услышал моего монолога. — Ну что ж, пойду вымащивать прощение, — я прошёл по коридору и встал, переминаясь с ноги на ногу, у двери его комнаты. Прислушался — вроде уже не спит. Я робко постучал в дверь. — Чем обязан? — Яков Петрович… я… вы не так все поняли… — Николай Васильевич, у каждого свои мысли, и в данный момент я вам ничего не говорю, — я молча кивнул. — Можно поинтересоваться? — Конечно. — Вы, случайно, не заходили ко мне сегодня ночью? Яков Петрович усмехнулся. — Нет, не заходил. Я предпочитаю спать по ночам, а не шляться, где ни попадя. А что, вас посещают какие-то экстравагантные мысли? — Окститесь, Яков Петрович — Я просто спросил. И, да. Через час в столовой. Позавтракаем, а там решим чем сегодня развлекаться будем. Заняться мне было нечем, и я решил слегка прибираться в комнате. Снял крылатку со стула и хотел было ее перевесить в шкаф, но заметил розу, торчащую из дырки под пуговицу.