it takes a fool to remain sane

Он решил, что в этом нет ничего такого, что нет ничего вообще. Он просто не бывает таким голодным, каким был раньше. Он просто не в такой форме, в которой был раньше. Может быть, эти две вещи связаны, потому что парень не чувствует себя таким уж голодным, бросая взгляд на его большой живот или бедра. Вообще-то шатен чаще чувствовал, что его тошнит каждый раз, когда он проходит мимо зеркала, и это не звучит, как что-то разумное, он понимает, но… Но в этом нет ничего такого. Он просто не устраивает перекусы. И в большинстве случаев не ест ничего на завтрак, но даже если он пропускает обед, то он ужинает каждый день, даже если порции сейчас стали вполовину меньше, чем были раньше (хотя есть вероятность, что порой пропускается и ужин, но не часто). Он просто не так уж голоден. И да, парень понимает, что фактически это похоже на проблему, но в этом нет ничего такого. Он не пытается избавиться от всего съеденного, стоя на коленях в ванной перед "белым другом" (кроме одного раза, когда парни устроили ночевку и решили заказать пиццу; как вообще можно было подумать, что он может есть пиццу?). И он не пытается делать кучу упражнений, как сумасшедший, хотя Лиаму, вероятно, хотелось бы верить, что это так. Хотя что этот Лиам знает? Он был тем, кто принимает таблетки, чтобы нарастить мускулы быстрее, зная, что эти таблетки нелегальны, что они вредные. Наверное, это та причина, по которой Лиам стоял над душой Луи каждый раз, когда он пытался увеличить скорость на беговой дорожке, потому что Пейн завидовал тому, что Луи может бежать дольше и быстрее, чем Лиам мог и может сейчас – с таблетками или без. Луи никогда не любил эти упражнения, точнее – ему никогда не нравилось ходить в спортзал. Парень всегда любил футбол и физкультуру в школе, но отжимания и бег всегда казались чем-то бессмысленным, потому что это не прям вот настоящий спорт. Может, нелюбовь к этим видам упражнений и есть причина таких бедер и живота. Он бы хотел, чтобы ему нравилось ходить в зал тогда, когда он был моложе, до того момента, как сформировалась группа, чтобы сейчас у него было хоть какое-то преимущество (не то чтобы у парня были деньги, чтобы посещать тренажерный зал, прежде, чем появилась группа, но хотя бы он смог сделать несколько отжиманий у себя в комнате или что-то такое). Поэтому он и тренировался сейчас – нужно наверстать многое. И да, у него чертовски кружится голова каждый раз, когда он заканчивает тренировку, но также Луи чувствует себя легким, будто он улетит, если поднимется ветер. Будто бы он мог отдалиться от всего и стать свободным. Это и есть его цель (возможно, это что-то значило, но в этом нет ничего такого, есть разница) – быть таким легким, чтобы его далеко унесло. Парень не знал, какую цифру должны показать весы, чтобы он почувствовал, что добрался до своей цели. И он боялся, что он никогда не достигнет этой роковой отметки. Луи знал, что неразумно думать о том, что когда-нибудь он будет весить столько, что ветер сможет его унести, но мечтать никто не запрещал, ладно? Луи взял тетрадку в руки и глубоко вздохнул; напротив него, на подставке для нот фортепиано, находился блокнот, полный нот, мелодий, к которым парень никак не мог подобрать слова. Сами по себе эти мелодии были простыми, но он работал над ними чертовски долго, он гордится ими, но сейчас понятия не имел, что же к ним написать. Шатен хотел придумать что-то необычное, что выражает его чувства; он хотел, чтобы песня была красивой, он хотел чертовски идеальные слова. Желудок парня издал громкое урчание, и Луи захотел стукнуть себя за то, что был так слаб. Прошло около двух дней с тех пор, как Томлинсон что-то запихнул в себя, а его тупому желудку следовало бы понимать, что нет ничего такого в том, что парень не ест. Кроме того, он выпил уже больше двух литров воды за сегодня, организм должен поблагодарить Лу хотя бы за это. Парень глубоко вздохнул, прежде чем сделать глоток воды из бутылки, стоящей на крышке фортепиано, - его живот издал еще один неприятный звук. Шатен усмехнулся и сильно ударил в то место, откуда исходило урчание. Его живот издал еще один – малюсенький, тихий – звук. Луи ущипнул себя «жирок» на его талии. Так отвратительно. Несколько месяцев назад Лу надеялся (тогда он все еще был так наивен в отношении его похудения – он думал, что увидит разницу в своем теле, увидит, что оно изменилось; парень просто стал чуть меньше есть и больше тренироваться). Но, несмотря на то, что он потерял десять с лишним килограмм с тех пор, как начал думать обо всем этом, разницы парень не чувствовал – он выглядел полнее. Он ощущал стыд каждый раз, когда думал о том, как же много он весил, и с обратной стороны тетради, которую парень держал в руках, он мог прочитать об этом путешествии, связанным с потерей килограмм, так ненавидимых шатеном. Каждый день последние два с половиной месяца он записывал, сколько он весит. Первая цифра – вес Луи сразу после пробуждения, вторая – вес Луи в обед, третья – вес Луи перед тем, как отправиться спать. Парень аккуратно писал эти три цифры под датой каждого дня, и он терпеть не мог смотреть, каков был его вес в начале. Томлинсон также ненавидел смотреть его теперешний вес, потому что он даже близко не стоял с идеалом. Парень открыл тетрадь и взглянул на сегодняшние результаты: он уже взвешивался утром и в обед, цифры будто издевались над ним. Четвертое марта 2016 года. Утро: 55 кг. Обед: 55, 2 кг. Вечер: ? Оставалось еще пару часов до того момента, когда Луи придется снова взвеситься, и он уже боялся этого. Он пролистывал свою тетрадку и пытался написать текст песни, какие-то стихи, рисуя каракули, которые превращались в предложения, не имеющие смысла, это заставляло Луи чувствовать себя все хуже и хуже. Все, что он написал, казалось сущей глупостью, и шатен ненавидел этот текст, считая его до ужаса пафосным. Томлинсон хотел бы писать песни лучше, потому что он любил это делать, но порой слова ни черта не получались такими, какими хотел их видеть Луи. Он попытался петь, играя на фортепиано, затем облегченно вздохнул, потому что исполнение песни (в темной комнате и в одиночестве) не оказалось сущим провалом – просто не очень хорошая работа, но не катастрофа. Но опять же – что бы Луи не писал, он никогда не чувствовал, что в его песнях есть хоть что-то хорошее. Томмо не понимал, что так впечатляет поклонников, когда они слушают песни, написанные им. Он не понимал, почему они его хвалят и хорошо оценивают; не понимал, как фанаты могут говорить, что тексты парня трогают их до глубины души; как песня «Home» заставляет их плакать, как она хороша. Он не мог уяснить для себя, что люди видят во всем этом, потому что он дерьмовый писатель, потому что он терпеть не может пускать людей в свою голову, куда они и попадают, читая его тексты. Луи всегда был тем, кто пишет от всей души, кто не обдумывает слова прежде, чем написать всю песню – лишь потом он смотрит на накарябанные им строки и ненавидит их, потому что он такой слабый. Песни Томлинсона показывают его слабость. Они выпускают наружу все его страхи, позволяют неуверенностям и комплексам просачиваться сквозь слова; они говорят такие вещи, которые Луи никогда бы не посмел произнести в лицо человеку, о котором эти песни написаны. Я спотыкался, бродя в темноте, с опустошённым сердцем.* Луи положил свою голову на пианино, пытаясь избежать головной боли, которая мучила его весь день. Он тер виски, считая, что это поможет уменьшить боль, но это не помогало. Казалось, что Томлинсон не может прожить и дня без употребления обезболивающих, а все из-за этих тупых повторяющихся головных болей. Он, вроде, даже понимал, что они из-за того, что он плохо ест, но если приз – потеря веса, то Луи готов заплатить такую цену. Нерешительный стук в дверь прозвучал прежде, чем, скрипя, открылась дверь, и появился Гарри. Лу чуть повернулся, и их глаза встретились. Томлинсон не смог сдерживать появляющуюся улыбку, похожу на ту, которой уже улыбался Гарри. Ему пришлось сделать лишь несколько шагов его невероятно длинными ногами, чтобы оказаться рядом с Луи. Тот все еще не понимал, почему Гарри с ним; почему кто-то такой, как Гарри, посмотрел в сторону Луи. Он никогда не понимал, даже не вспоминал дни на «Х-факторе», когда он впервые влюбился в парня. А сейчас, шесть лет спустя, они все еще без ума друг от друга. - Как идут дела? Ты провел здесь весь день, - прошептал Гарри, утыкаясь в волосы Лу, а затем взглянул на ноты. Луи не ответил: не знал как, вместо этого парень показал Стайлсу тетрадь с текстами. «Что случилось в этой страшной гонке? Поколение потерялось в таком темпе. Не должна ли жизнь быть больше, чем это? Может, мы променяем скуку на блаженство? Я ничего не прошу. Даже благодарности. Но это так глупо, оставаться здравомыслящим.»** - Неплохо, знаешь? Мне реально нравится эта штука про здравомыслие, потому что правда. Но, может, следует изменить эту часть про скуку и блаженство? Например, за этот поцелуй я поменяю твою скуку на мое блаженство? Или как-то так. Понимаешь? Луи начал тихо петь: За этот поцелуй я поменяю твою скуку на мое блаженство, Но если ты отпустишь мою руку, она соскользнет, Падая в песок, если ты не дашь мне еще одну попытку Разрушить эти стены. Я ничего не прошу. Даже благодарности. Парень пел мягким голосом и чувствовал, что Гарри взглядом прожигает в нем дыру, пока он поет. Но Луи не сжался от неловкости, потому что знал, что это не осуждающий взгляд, знал, что Гарри смотрит на него, в его глаза, глаза Луи (так любили говорить парни из группы)***. Томлинсон любил такие моменты, когда ему удавалось поймать взгляд Стайлса, потому что все бремя, которое носил Лу, казалось, становилось легче, и давление «я должен быть идеальным» чуть исчезало. В такие моменты шатен чувствовал, что он не такой уж неудачник или психопат, по крайней мере, для Гарри. - Это чудесно, милый, - прошептал Хаз и прикоснулся к уху Луи прежде, чем поцеловать его в щеку, - как думаешь, может, пора сделать перерыв? Ужин уже внизу, готов. Луи вздохнул и легонько покачал головой прежде, чем клюнуть Гарри в губы. - Я, правда, хочу закончить с этим сегодня, но ты можешь сидеть здесь и есть, если хочешь? – предложил Лу и услышал тихий вздох, который выпустил Стайлс. - Малыш, мы так давно не ужинали вместе. Что-то не так? – его голос звучал обеспокоенно, и Луи пришлось закрыть глаза и глубоко вдохнуть, чтобы сдержать крик. Томлинсон чувствовал себя таким плохим парнем, ведь не мог, черт возьми, сесть и поесть с Гарри, потому что ему нужно сбросить вес прежде, чем он позволит себе есть нормально. Он просто не может есть три гребаных раза в день, теперь не может, не сейчас, когда он такой толстый. Когда Томлинсон набрался достаточно сил, чтобы ответить, он прочистил глотку и затряс головой. - Нет-нет, ничего такого, я просто не (недостаточно хорош, чтобы есть) чувствую себя особо голодным в последнее время, и, похоже, из этой песни что-то выйдет, а я хочу закончить ее до того, как снова зайду в тупик. Ты знаешь, каково это (Я вру, смотря тебе в глаза, а ты даже не догадываешься, почему ты не видишь меня насквозь? Как ты не понимаешь, что я стараюсь похудеть? Ты не видишь, что мне нужно это?). Я спущусь вниз за чаем чуть позже, а потом мы можешь посмотреть кино и много обниматься. (Пожалуйста, не ненавидь меня, пожалуйста, пойми, что я пытаюсь сказать, фактически не говоря это. Я люблю тебя, ты нужен мне, но я не могу есть с тобой, пожалуйста, смирись с моим оправданием, прими его). Гарри засомневался, затем посмотрел на Луи. Впрочем, в этот раз Лу почувствовал, будто сжимается от страха из-за обеспокоенного (и немного расстроенного) взгляда Стайлса. - Да, эм, конечно. Я буду внизу, - ответил Гарри, а Луи не смог сдержаться и облегченно вздохнул. Прежде, чем кто-то из парней смог произнести хоть слово, Гарри выскочил из комнаты и закрыл за собой дверь. Луи уперся головой в пианино, и совершенно не подходящие друг другу звуки разнеслись по комнате. Он чувствовал, будто они подходили лишь к ситуации и к его настроению. Он ненавидел лгать Гарри, но он также ненавидел свое тело, и эта ненависть побеждала каждый раз. Луи не мог рассказать Стайлсу о том, что он пытается сбросить вес такими способами, или что он чувствовал себя больным каждый раз, когда видел себя в зеркале, потому что Гарри повесил бы ярлык, что это проблема, что это много значит. Но в этом, черт возьми, нет ничего такого. Он просто хотел гордиться собой и любить свое тело, а чтобы это сделать – нужно похудеть. Луи поднял голову и поднес ручку к тетради. «Может, они боятся стыда.» Луи знал, что он боится. Он стыдился себя все время. Стыдился того, какой он есть, как себя ведет, как прячется, выставляя себя натуралом (несмотря на то, что его заставляют притворяться, парень все равно стыдился). Он стыдился своего тела, того, как он выглядит, как двигается, как он всегда выглядел полнее, чем остальные парни, и с женскими чертами; стыдился того, что чтобы он ни делал – ничего не меняется. Луи стыдился того, как он себя чувствует, как боится сказать правду про него и Гарри, как он позволяет менеджменту контролировать, как сильно он волнуется о собственной внешности; как ему приходится справляться с тем, чтобы принять себя и как он выглядит. Ему было стыдно за то, что ему стыдно. «Казаться странным, казаться сумасшедшим.» В последнее время Луи чувствовал, будто сходит с ума, особенно с тех пор, как ушел Зейн. Он теперь не понимал, что делать дальше, и, казалось, что все его мысли наполнялись ненавистью, пытался ли он просто все обдумать или найти себя. Томлинсон чувствует себя потерянным, будто он больше не знает, кто же он такой, кем хочет быть, и это пугает до слез. Он не знает, можно ли доверять себе, верить в эту ненависть – или же следует слушать Гарри и его любовь. Он не знает, кто из них прав и как нужно это выяснить. Не знает, как говорить о том, что его тревожит, чтобы не казаться сумасшедшим, как говорить о его проблеме, чтобы это не стало проблемой, не превратилось во что-то такое. «Набрать вес, выглядеть геем.» Эти слова было сложно написать: Луи стер их, затем начеркал снова, потом опять стер прежде, чем позволить им занимать свое место на странице. Пульс увеличивался, в горле будто образовался ком, парень сглотнул и почувствовал себя таким глупым из-за своей реакции на эти шесть слов, но Лу ощущал, что он написал что-то запрещенное, что-то, чего нужно стыдиться, что выставляет его обнаженным и уязвимым для осуждения. Он прочистил горло и продолжил писать. «И я скажу тебе: это глупо – оставаться здравомыслящим.» Луи выдохнул и не посмел прочитать все написанное, а продолжал быстро строчить стихи, не смея остановиться, боясь, что он пожалеет о написанном и сотрет все из-за страха быть осужденным. Когда парень почувствовал, что закончил, то выпустил долгий вздох и закрыл тетрадку, а затем сделал пару глотков воды, которая достигла комнатной температуры, а вкус ее стал странным, но он заливал ее в себя. Луи посмотрел на время – 22:47. Прошло почти два часа с момента, когда он обычно взвешивался в последний раз за день. Парень вздохнул, потому что знал, что он обязан делать это, обязан отслеживать свой вес, чтобы не выйти из-под контроля и не набрать много. Он напоминал себе, что то, что он делает, имеет свою цену, что фактическое «я не ем» имеет цель, а затем, скоро, он будет достаточно легким, чтобы есть снова. Время также подсказывало, что Гарри, наверное, уже в кровати, что обещание Луи с фильмом, чаем и объятиями снова пролетело. Он простонал, быстро встал и покачнулся – черные точки все заполонили, в голове пульсировала боль. Парень уперся рукой на пианино, чтобы не упасть, и попытался отдышаться прежде, чем покинуть комнату. Зрение все еще не было полностью ясным, но причиной тому могла быть его тупость, ибо он не носил очки или линзы, однако Луи удалось проложить путь до ванной и встать на весы. 54, 4 кг. Томлинсон не разрешал себе задумываться о цифре прежде, чем он запишет ее в тетрадь и закроет. Парень почистил зубы (хотя единственное, с чем они контактировали, была вода), сходил в туалет и умылся. Затем выключил свет в каждой комнате и зашел в их с Гарри комнату. Свет включен, Хаз пишет что-то в своем блокноте. Луи слегка улыбнулся, когда Гарри взглянул на него. - Прости, что я не пришел раньше. Написание песен занимает больше времени, чем я планировал, но, думаю, я закончил, - прошептал Луи (в качестве оправдания), а Гарри мягко улыбнулся и двинулся к Лу, чтобы лечь в кровать вместе. - Я подумал, может, споешь мне завтра эту песню? - Полагаю, что мне бы понравились твои мысли насчет песни, но не уверен, что они понравятся мне завтра, - прошептал Луи в ответ, а Гарри вздохнул. - Тебе никогда не нравится то, что ты пишешь, но в большинстве случаев твои песни чудесные. Я не понимаю, почему ты так строг к себе, ты прекрасно пишешь песни, малыш, - тихо промолвил Гарри, и теперь пришла очередь Луи вздыхать. - Я просто чувство, будто мои песни иногда становятся слишком уж личными, знаешь, сложно смириться с тем, что я по-настоящему чувствую, и иногда это так бессмысленно. Иногда это просто путаница слов, которую понимаю лишь я, и с чего бы кому-то еще хотеть это услышать? – Луи начал говорить бессвязно, но остановил себя и вздохнул прежде, чем начать говорить снова. – Говорю, что это не имеет смысла ни для кого, кроме меня, и будто эти слова совсем непонятны или что-то вроде. Я не знаю. Мне просто не нравится ничего из того, что я сейчас делаю. - Думаю, ты слишком много об этом думаешь. Песни – они из сердца, а те, которые являются личными, обычно выходят лучше всех, даже если ты думаешь, что никто другой не поймет смысла. И не говори плохо про себя, милый. Все, что ты делаешь – удивительно, ты – удивительный, - прошептал Гарри, а Луи был очень счастлив, что в комнате темно и что Гарри не видит его хмурое лицо. Он не удивительный, вообще нет, в точности наоборот. Луи провел столько много часов, думая об этом, но с чего бы Гарри врать ему? Но опять же – Томлинсон много раз лгал Стайлсу в течение последних двух месяцев, так что, может, это не так страшно, что Гарри тоже мог бы лукавить. Но зачем врать о таком? Луи не мог найти в этом смысла. Он тихо вздохнул и тихонько простонал, желая сменить тему разговора. Оба не смели нарушить тишину после того, как Стайлс тихонько прошептал «спокойной ночи», на что Лу ответил также тихо. Прошло немного времени, и Гарри уже уснул. Луи слушал его тяжелое дыхание и тоже пытался уснуть, но все, на чем он мог сфокусироваться, - это боль в животе и то, как же холодно ему было. Чертовски холодно и внутри, и снаружи, он хотел кричать, чтобы этот крик смог заглушить боль в животе. Луи просто не мог вынести этого. Не сейчас, когда Гарри спокойно лежит рядом, не имея не малейшего понятия о демонах, так хорошо устроившихся в голове Томмо. Наконец, мысли утомили его окончательно, помогая заснуть. Луи надеялся, что завтрашний день будет лучше.