Город, в котором нас уже нет

Metric — Help I’m Alive (Styte Dubstep Remix)

      Хореографический зал был пуст. На белоснежном полу сидел молодой человек, сосредоточенно записывая что-то в синего цвета тетрадь, которая почти целиком умещалась на его изящной ладони и длинных пальцах. Солнце не спешило садиться. Своими теплыми лучами оно пробиралось в комнату сквозь окно, отражалось в зеркалах, заставляя парня прищуриваться от яркости бумаги и контраста черной свеженанесенной пасты на ней.       С улицы слышался смех самых разных сортов, восторженный писк и приглушенная музыка, внутри же тишину прерывал только звук пишущей ручки.

«Как давно я начал записывать свои мысли здесь? Мысли, которыми не могу поделиться с обществом, потому что меня просто не поймут. В очередной раз широко улыбнутся, и, хлопнув по плечу, скажут не думать о таких нелепых вещах. Я стал другим. Юноша, что откликался на слова „надежда“ и „солнце“, жил во мне когда-то, искренне улыбался и веселился со всеми, получал удовольствие от каждой минуты так же, как и многие поколения до него и после в этом городе.       Омелас был и остается городом, воздух в котором пропитан счастьем. Его улицы пестрятся всеми цветами радуги, а жители проживают отведенное им время в веселье и беззаботности. Здесь царит гармония и покой, здесь ценятся права человечества, в особенности право быть удовлетворенным. В этом городе не существует понятий как стресс, депрессия, конфликты, а о войне я читал только в учебнике истории в старшей школе. В Омеласе люди работают и учатся в свое удовольствие, ведь никто не заставляет их принимать решения и не вешает бремя ответственности на плечи. Я был рожден и воспитан в духе вседозволенности и легкой, незамысловатой жизни. Танцы стали моим смыслом, моей сущностью, моим началом и продолжением. Я отдавался им полностью, улыбался многочисленным друзьям и принимал как должное поминутную радость и всеобщее внимание. До тех пор, пока не очнулся внутри. Никто иной, лишь я задумался о том, почему люди здесь смеются, когда разговаривают о серьезных вещах, улыбаются во все тридцать два на первой странице паспорта, даже спят с приподнятыми уголками губ, как будто защемил лицевой нерв. В этом городе на похоронах никто не плачет, потому что они просто не понимают, что такое слезы и тоска. В городе, в котором все легкомысленны и счастливы, почему я способен глубоко размышлять и чувствую пустоту внутри?»

      Отложив ручку и тетрадь, он впился изучающим взглядом в собственное отражение. Его волосы были окрашены в доминирующий малиновый цвет с серыми холодными прядями, что по стилю очень подходил Омеласу — городу, где карнавал длится вечно. Хотя одежда парня была яркой, а прическа так и бросалась в глаза, мыслями и душой он больше не принадлежал этому месту.       Телефон, что лежал на полу, внезапно завибрировал, заставляя своего хозяина вздрогнуть от неожиданности.       — Слушаю, Джин-хен, — тихо ответил он, ссылаясь на эхо в зале.       — Ты сейчас на тренировке, Хосок? — голос мужчины звучал мягко.       — Уже закончил.       — Не хочешь встретиться сегодня вечером? — на том конце связи послышался усталый вздох. — Хотелось бы немного очистить мысли.       Ким Сокджин, называющий себя «всемирным красавцем», хотя сам ни разу не бывал за стенами города, был его лучшим другом вот уже шесть лет. Хоуп считал его добрейшей души человеком, всегда смотрел на него с нескрываемым уважением и прислушивался к советам этого парня, который иногда вел себя как ребенок. «Я сохраняю свою молодость, когда веду себя молодо», — Джин был особо искусен во всем, что касалось простой жизненной философии и старческих шуток. Но больше всего Чон любил своего друга за тепло, читающееся во взгляде его карих глаз.       — С удовольствием. Тогда жду тебя у меня где-то через час.       Предположительно, Ким уже должен был освободиться с работы.       — Окей. А почему так поздно? — удивленно спросил он, а на фоне послышался щелчок. Видимо, шатен как раз открывал дверь своей квартиры.       Хосок вновь перевел взгляд на собственное отражение, легко ухмыляясь самому себе. Настало время перемен.       — По дороге хочу заскочить в супермаркет, чтобы купить краску для волос. Поможешь мне с этим, хен?       — Естественно. Только вместо мороженого со вкусом «Лесная ягода», купи шоколадку, — парень засмеялся своим безумно смешным смехом, а после замолчал на несколько секунд, прислушиваясь к тишине. — Ты ведь понял шутку, да?

***

      Хосок сидел на низком стульчике, с наслаждением вдыхая вечерний, нагретый солнечным днем воздух. Он имел в себе что-то свежее и сладкое одновременно: хотелось попробовать его на вкус кончиком языка, как это делают дети. Закрыв глаза, парень не видел ни голубых звезд, ни неоновых огней ночного города, но намного четче чувствовал запах краски для волос и присутствие своего друга здесь и сейчас, на балконе его квартиры, на седьмом этаже над землей.       Умелые руки тщательно наносили краску на каждую прядь кистью, шелестя целлофановыми перчатками. Потянуть, распределить, уложить — процедура, доведенная до автоматизма. Джин мог гордиться своими навыками парикмахера, которые отточил на младшем. Хоуп не редко задумывался, почему Ким выбрал профессию психолог-психиатр, вместо того, чтобы податься в шоу бизнес, музыку и искусство, как это делает преобладающая часть местных жителей, включая его самого.       — Хосок, — в тишине раздумий голос шатена казался слишком звонким.       — Что, хен?       — Ты бы не хотел поработать в «House of Rain» некоторое время?       Его рука в утешающем жесте прикоснулась к плечу друга, оставляя на зеленой домашней футболке, которая использовалась специально для покраски, коричневое пятно. Она была словно холст, рассказывающий историю Чона и этапы его становления как личности. Кроме нового цвета, на ней уже было пятно медового, отпечаток руки яркого оранжевого цвета и брызги холодного оттенка розового.       — В лечебнице для душевнобольных, в которой работаешь ты? — уточнил парень и хмыкнул. — Разве я способен хоть чем-то помочь, кроме уборки? У меня же нет для этого нужного образования и опыта.       — Намного важнее твой жизненный опыт и то, каким человеком ты являешься. Думаю, общение с тобой многим пойдет на пользу, потому что ты делаешь все, за что берешься, с душой. Знаешь, почему люди не могут оторвать от тебя глаз, когда ты преподаешь танцы или выступаешь?       — Потому что я милый и красивый? — сладко пропел Хосок, пытаясь свести серьезную тему на шутки. Ему нужен был душевный покой, а не мотивация. В ситуациях, когда нужно скрыть внутреннюю боль, строить из себя идиота — лучшая стратегия.       — Губу закатай, красивый и милый здесь только я, — Сокджин затрясся от тихого смеха и, вздохнув последний раз с облегчением, продолжил: — Они смотрят на тебя, потому что ты вдохновляющий.       Закусив губу, Чон едва заметно помотал головой. Хен верил в него так, как он сам на данный момент не верил. Раскрасив последнюю прядь, Ким принялся за расчесывание, чтобы цвет на всех участках был равномерным. Напряжение в воздухе немного подтаяло, когда расческа коснулась волос младшего — он обожал, когда в его голове копошатся.       — Хен, пожалуйста, не жалей меня, — такая искренность заставила Джина замереть на мгновение. Ему было больно смотреть на то, как его друг метается в поисках себя настоящего и, не находя ответы, плывет по течению. Старшему хотелось увидеть, как в темно-карих глазах вновь загорится любовь к жизни. — Ты же знаешь, что я бросил преподавание по своей воле. Мне просто нужно время, чтобы найти новую цель.       — Раньше ты танцевал ради признания, которое больше не приносит тебе удовольствия. На самом деле все очень просто, мелкий, ты сам все усложняешь. Теперь танцуй для себя самого и для тех, кто, посмотрев на тебя, подумает: «Я-а-ах, он настолько любит то, что делает. Он прекрасен!» — и воспрянет духом для того, чтобы продолжить бороться.       Хосок резко открыл глаза, повернув голову к своему другу.       — Я уже говорил, что ты очень мудрый?       — Видимо, только мысленно, но я польщен, — широко усмехнулся Ким, натягивая на голову друга целлофановый пакет и фиксируя сверху банданой.       Убрав все необходимые для покраски принадлежности и вымыв руки, Сокджин вот уже минут пятнадцать ждал на балконе Хосока, который ушел на кухню за «оплатой парикмахеру». Ночной воздух становился все более холодным, и шатен чувствовал, как неприятные мурашки бегают под длинными рукавами его кофты. Ранняя весна в этом году выдалась на удивление теплой: люди скинули с себя тяжесть зимних курток, заменяя их легкими рубашками и пиджаками. Тем не менее Джин мог поклясться, что снег упадет им всем на головы еще в этом месяце. Почему он был так уверен? Старческие инстинкты подсказывали.       — Б-р-р, как холодно! — прокричал Хоуп, выходя на балкон с двумя парящими чашками в руке. — Видимо, вот это будет нам весьма кстати.       Он подал старшему чашку с ароматным глинтвейном. Джин около минуты с большим энтузиазмом выражал свое восхищение, а после послал Чону щедрый воздушный поцелуй.       — Знаешь, у меня есть один пациент, за которым наблюдаю уже довольно длительное время, — отогревшись, шатен продолжил разговор. — Его зовут Чонгук, ему двадцать один. Последние три года он не покидал стен больницы. У него глубокая депрессия с признаками социофобии. Он не разговаривает ни с кем, хотя умеет говорить. Этот юноша будто заперся внутри самого себя, — неотрывно смотря на колыхающиеся от ветра занавески на окне, Ким сделал маленький глоток теплого напитка. — Однажды я слышал, как он пел в душе, думая, что вокруг никого не было.       Хосок намеренно выдохнул, смотря, как в воздухе извивается пар.       — Что ты собираешься делать с этим?       — Я хотел познакомить его с тобой, но ты отказываешь хену даже в просьбе, которая для тебя не только полезная, но и прибыльная.       — Ты играешь нечестно, хен, — уголки губ мужчины приподнялись в легкой улыбке.       — Хосок, ты говорил, что тебе нужно время, чтобы понять себя. Так почему бы тебе не заполнить это время тем, что у тебя получается лучше всего после танцев? — все никак не сдавался Сокджин, воодушевленно жестикулируя одной рукой, так как в другой держал чашку. — Помогать другим. Сочувствовать людям. Пытаться их понять. Ты талантлив, но кроме этого у тебя очень доброе сердце. Я уверен, что этот опыт вернет тебя в колею, поэтому…       — Хорошо, — послышалось тихое согласие.       — …подумай еще раз, прежде чем отказываться. Что? Ты согласен? — Ким впился в друга немного сконфуженным взглядом, мысленно просчитывая возможности старческого ослабления слуха. Да быть не может, ему ведь только двадцать шесть.       — Да, — парень посмотрел старшему прямо в глаза и тепло улыбнулся. — Так какие обязанности я должен буду выполнять?       Ночной Омелас мерцал разноцветными огнями, но радостная улыбка Джина была более яркой и живой.       — Твоя должность - медбрат под моим руководством. Нужно будет ходить со мной на осмотры пациентов, измерять и записывать жизненные показатели и изменения в психическом состоянии. У тебя нет медицинского образования, поэтому твои обязанности будут в большей части по санитарии: перестилать постель, приносить чистую одежду, выходить с пациентами на прогулку, ухаживать и помогать с тем, что они не способны сделать сами.       — Скажу сразу, хен, я не буду пытаться быть ходячим оптимизмом и солнечной батареей. Не позволю другим людям пить мою энергию и силу, когда сам так в ней нуждаюсь. Мне тоже нужно восполнять запасы. Я буду самим собой.       Ким зажмурился и запрокинул голову, делая последний глоток, а после с донельзя довольным выражением лица слизал остатки глинтвейна с губ.       — Это мне и нужно. Жду тебя в понедельник в восемь часов утра на рабочем месте. Медицинский халат найдешь в своем шкафчике, — шатен уже был на пороге спальни друга, которая была связана с балконом, но обернулся, лукаво улыбаясь. — Через десять минут не забудь смыть краску, новоиспеченный горячий брюнет.       Хосок услышал, как за ним закрылась входная дверь.       Хотя Чон не отводил взгляда от дышащего ночной жизнью города, перед глазами мелькали совершенно другие образы. Парень мысленно вернулся к своему последнему танцевальному выступлению, которое было раскритиковано из-за «неуместной для общества тематики». Мелкая рябь прошлась по воспоминаю, словно по воде, и перед внутренним взором появился другой образ: директор танцевальной школы, в которой Хоуп преподавал, тонко намекал, что хореографу следовало бы придумать незатейливый и милый концепт для своих учеников. Все, что он мог сделать в тот момент, это вынужденно улыбаться и понимающе кивать головой. Отказаться сразу означало бы выдать себя. С самого детства всем рожденным в Омеласе прививали стереотип, который прочно въелся в их мировоззрение: свобода воли и мыслей здесь ценится больше всего. Сейчас Хосок сомневался в правдивости этих слов.       В прошлом его окружали исключительно жизнерадостные личности и люди, готовые кричать о своем счастье, не жалея горла. Тем не менее, если копнуть глубже, парень мог припомнить размытые лица тех, кто отличался на всеобщем фоне. Странным был тот факт, что ни один их них не задержался в его жизни надолго, исчезая без шума и следа.       Закрыв двери на балкон, Хоуп понесся в ванную, мимолетно прихватив за собой сменную одежду. Погруженный в собственные мысли он потерял счет времени и передержал краску. Втирая в корни волос шампунь с запахом мяты, он думал о том, какие последствия принесет его сегодняшний выбор. Такие незначительные действия, как изменение внешности или рабочего места, могли стать новой страницей в его истории, чистой доской*.       Чон Хосок не боялся неизвестности и ждал этих перемен с нетерпением, ведь жизнь, в которой один день не похожий на другой, намного интереснее.

***

      Прошла почти неделя с тех пор, как Чон Хосок начал прилично работать в больнице для душевнобольных. Предполагал ли он, что однажды его занесет в такие глубины, вместо того, чтобы сверкать улыбкой на сцене и показывать новые танцевальные связки ученикам? Определенно, нет.       Тем не менее Хосоку эта работа казалась спокойной. Он чувствовал себя защищенным в стенах этой больницы. Парень больше не ощущал чужие пытливые взгляды, которые пробегали неприятными мурашками вдоль позвоночника, а осознание того, что он явно не самый странный в каноничном обществе, позволяло дышать более глубоко и размеренно.       Ему нравилось помогать людям. Он полюбил искренность их улыбок. Улыбаться им в ответ было так же легко, как дышать.       Правда, такое Чон позволял себе только находясь с пациентами наедине. Рядом с высшим начальством и различными докторами приходилось широко растягивать губы и щурить глаза, ведь именно по глазам можно определить улыбается человек по-настоящему или нет.       В жизни Хосока настал полный штиль, не учитывая случая в столовой — главврач с профессионально наигранным удивлением спросил его, почему он не улыбается и вообще никак не реагирует, когда ест такую вкусную кашу. Парень часто виделся с Джином, засиживаясь в его кабинете, чтобы почитать медицинскую литературу и послушать различные случаи из практики друга. Персонал больницы ставился к нему хорошо, не навязываясь и не пересекая личного пространства молодого человека. Хосок приходил утром, переодевался в специальную форму в полутени раздевалки и начинал свой рабочий день с открывания окон в комнатах, закрепленных за ним пациентов, впуская внутрь немного солнечного света и тепла. Чон приносил пациентам их таблетки, протягивая их вместе с кристально прозрачной водой в стеклянном стакане, убирал разбросанные вещи, менял постель и постоянно разговаривал, обращаясь мягким, немного хриплым голосом то ли к ним, то ли к себе. Свою дневную смену он начинал с мытья кафельного пола в столовой, когда работники и пациенты расходятся после обеденного перерыва, а после развешивал выстиранные больничные пижамы на крыше здания.       Выпив крепкого кофе перед выходом, Чон со спокойной душой отправился на свою первую ночную смену.       — Хен, ты сначала прожуй, потому что мне становится страшно за тебя, — умолял Сокджина парень, смотря, как его друг уплетал быстрого приготовления лапшу за обе щеки и смеялся одновременно.       К большому сожалению Хосока, у Кима в тот вечер тоже была ночная смена. Это значило только одно: из нечего делать он будет ходить за брюнетом, сочиняя издевательские комментарии вперемешку со старческими шутками. После первой совместной смены с Джином Чону весь следующий день слышался его похожий на писк тюленя смех, хотя разумом он и осознавал, что у друга был выходной.       — Так ты говоришь, что повар О Джи Хан, когда убиралась, специально пролила суп на твою одежду, чтобы... — давился воздухом шатен, пытаясь сдержать хохот вместе со слезами, — ...облапать тебя?       — Видимо, она меня знает и поэтому преследует. Это уже не первый случай, но самый нелепый, — Хосок уткнулся лицом в ладони, чтобы скрыть смущение.       Джин прыснул смехом и завертелся в своем удобном кожаном кресле.       — Как там Чонгук? — серьезно спросил брюнет, ловко переводя тему.       — Не идет на контакт, как и раньше, — Ким отставил лапшу подальше, упираясь локтями в свой рабочий стол. Несколько секунд, пока его друг смотрел непроницаемым взглядом в одну точку, парень не слышал ничего, кроме размеренного тиканья часов, что усиленным эхом разбивалось о белые стены кабинета. Моргнув, теплые карие глаза прояснились, а уголки губ легко приподнялись. — Но ты развеселил его, когда последний раз убирался и вытанцовывал что-то смехотворное.       Чон Чонгук был одним из пациентов Сокджина, и, следовательно, тем, кто был закреплен за Хосоком, как единственным санитаром под прямым руководством его доктора. Он познакомился с юношей на свой второй день в больнице, хотя знакомством это назвать сложно, ведь тот не сказал ни слова, подняв на нового медбрата только настороженный взгляд почти черных глаз. Его комната находилась на подвальном этаже, где держали больных, за которыми велся особый надзор: они были либо слишком опасными, либо слишком важными. Больничной иерархии «важности» парень не понимал, но никого об этом спрашивать не стал, чувствуя, что лучше держаться от некоторых тем в стороне, чтобы не заблудиться и не потерять себя окончательно и бесповоротно.       Приглушенный свет мягко прокрадывался вдоль коридоров, когда Хосок бесшумно прогуливался по лечебнице. После отбоя все здесь будто затаило дыхание, ожидая чего-то или, можно сказать, опасаясь нарушить тишину, что откликалась в ушах парня писком высокой тональности. Начиная от первого этажа и заканчивая подвалом, он наматывал круги, прислушиваясь к каждому шороху и иногда заглядывая сквозь окошка в комнаты пациентов, чтобы проверить их состояние. Время от времени слышались приглушенные стоны тех, кто ночью мучился от кошмаров.       Несмотря на атмосферу, которая, по красочному описанию Джина, вызывала мурашки на коже, Чон чувствовал себя довольно спокойно. Да, он боялся высоты, он мог бояться некоторых животных, но у него не было страха перед людьми. Каждый человек в этой больнице заслуживал сострадания и сочувствия, ведь никто не может быть счастливым, находясь в клетке четырех стен либо в плену собственных мыслей. Именно поэтому брюнет лишь снисходительно усмехался, когда коллеги пытались запугать его страшными больничными сказаниями и легендами.       Хосок невольно прислушался к тихому звучанию радио, которое воспроизводило какую-то дождевую, тревожную, но в то же время дышащую надеждой мелодию на стойке главного санитара, что находилась прямо возле входа в лечебницу. Проходя мимо последнего, парень легко склонил голову и натянул свою дежурную улыбку. Исчезнув с его поля зрения, Чон сразу же расслабил губы, позволяя уголкам естественно опуститься вниз. От мысли, что нужно давить притворную улыбку, тошнило, поэтому он спустился в подвальные помещения, где мог насладиться безлюдностью длинных коридоров.       Брюнет с раннего возраста мог похвастаться своей интуицией, которая сейчас помогала ему выживать в подобном обществе. Он не расспрашивал о странных или непонятных вещах, с которыми столкнулся на новом рабочем месте, потому что доверял своим шестому чувству и логике, которые подсказывали держаться от всего запретного подальше. С тех пор, как изменился, Хосок стал очень осторожным и не ослаблял бдительность ни на минуту, ведь только так он мог выжить в иллюзорной утопии.       В конце коридора были стеклянные двери, доступ к которым имели только горстка работников, а за ними несколько запертых, скрытых от любопытных глаз комнат. Посмотрев на них с расстояния, Чону показалось, будто они открыты настежь, и он даже моргнул несколько раз, чтобы убедиться окончательно. Двери действительно были открыты, и брюнет ощутил, как в груди все затекло от любопытства, но холодный ум проигнорировал желание знать, не позволяя даже взглянуть в ту сторону лишний раз.       Выбросив ненужные мысли из головы, Хосок сосредоточился на своих ритмичных шагах, которые больше напоминали танец. Едва слышно он напевал себе ту самую дождевую мелодию и подстраивался под ее темп. Парень резко остановился и, крутанувшись на пятке, развернулся, приближаясь к дверям душевой. Он был уверен, что услышал звук текущей воды. Кто бы стал мыться в такой поздний час, особенно учитывая то, что пациенты не могли выходить из своих комнат после отбоя?       Единственным источником света в просторной комнате был лунный свет, что пробирался сквозь маленькие узкие окна под самим потолком и отражался в зеркалах и мощенных плиткой стенах. Парень увидел мерцающий серебряными росинками пар, что, извиваясь, поднимался в воздух. Оттуда же и слышался звук ударяющихся о кафель капель воды. Брюнет без промедления пошел туда, мысленно сетуя на расточительность личностей, которые забывают после душа выключать воду.       Достигнув цели, Чон пораженно замер и не знал, куда себя деть от смущения, но взгляда отвести не смог. Перед ним, упираясь двумя руками в стенку душа, стоял абсолютно голый парень, а сильный поток воды окатывал его голову и отбивался от плеч, прозрачными бисеринками стекая по миниатюрному, но подтянутому телу. Его волосы казались почти белыми при свете луны, и Хосок сомневался, что они были крашеные.       Он хотел извиниться и уйти, ведь пялиться на человека, принимающего душ, все-таки неловко и невоспитанно, но юноша повернул к нему голову и посмотрел прямо в глаза. Во взгляде незнакомца он прочитал столько боли, отчаяния и смирения, что руки подсознательно дрогнули, словно в порыве дотянуться до него.       Светловолосый печально улыбнулся человеку в медицинском халате, которого никогда до тех пор не видел, и расслабленно сполз на пол. Брюнет отреагировал мгновенно: закрутив водный кран, он опустился на колени, чтобы поддерживать одной рукой плечи, а другой голову упавшего юноши.       — Пациент! Пациент, вы слышите меня? — хриплый, взволнованный голос эхом отбивался от стен.       Незнакомец открыл глаза, и Хосок даже в такой тьме заметил, что его губы были слишком бледные и сухие.       — Помогите мне, — умолял он шепотом. — Я все еще живой.       После этих слов мокрое тело парня обмякло в руках Чона, дыхание замедлилось и стало слишком призрачным.       Он осторожно высвободил одну свою руку и потянулся к поясу, на котором была закреплена рация.       — Код D2. Пациент потерял сознание в душевой подвального этажа. Пришлите дежурного врача. Также возьмите несколько теплых полотенец.       Измеряя пульс светловолосого, Хосок думал о том, что не встречал его раньше в стенах больницы.       Таким образом, он неосознанно вовлек себя в ситуацию, которая не имеет точки возврата.