Beautiful Crime

Боюсь снова доверять и ненавижу быть один. Тоскую по тем временам, когда не чувствовал ничего. Чем выше заберусь, тем ниже паду. Не могу утопить своих демонов, они умеют плавать. —Bring me the Horizon Директор тюрьмы строжайшего режима долго и нудно болтал о том, как жизнь играет со всеми нами в разные игры, о том, что иногда они заканчиваются хорошо, а иногда плохо. Я же удивился тому, какую мотивирующую речь он подготовил для отбросов общества, брошенных гнить в темницу. — Некоторые сдаются. Они думают, что выходят из этой игры и просто не мучаются. Но суицид — это не выход. Это вход. В то же самое, отчего сбежать хотят, но похлеще и навечно. Он еще долго размазывал эту кашу. Впрочем, к этому времени машина скорой помощи уже успела приехать за трупом несчастного самоубийцы, зафиксировать смерть и забрать тело в морг. Время от времени я ковырялся вилкой в сардельке, одиноко плавающей в миске чего-то отвратительно безвкусного. Слушал глупую болтовню тюремщиков. Узнал о древних традициях и обычаях здешнего заведения: задумал суицид — сделай, заодно, и шоу, дабы развеселить народ. Как оказалось, нож в живот — самый популярный способ. В некоторых случаях получается лицезреть, как органы вываливаются прямо из пуза бедняги. Но тут директор ушел, приказав всем вернуться в свои камеры, и мои охранники опять схватили меня за локти, направляя к выходу из столовой. Мы пошли вдоль пустого коридора, где было намного холоднее. Единственными звуками здесь были эхо наших шагов и отдаленные крики. После преодоленной лестницы на второй этаж, мое сердце начало биться быстрее, а ладони слегка потеть. Я замедлил шаг, за что тут же получил толчок в спину. Возможно, я пропустил пару-тройку злобных указаний мимо ушей, но вдруг мне стало совсем плохо. В глазах потемнело, а к горлу подступил комок, голова кружилась, словно я прокатался на американских горках раз десять подряд. Я почувствовал, как сгибаются колени, но предотвратить этого не мог. Это все было непроизвольно, и я знал, почему это происходило. Я плохо справлялся с ломкой и на воле, не представляю, что же со мной случится здесь. Думаю, на этом моменте я отрубился. Очнулся уже в своей камере. Я почувствовал противный привкус желчи, густым слоем осевший на моем языке, когда пытался подняться с койки. Но тело словно сковало цепями, я не мог собраться силами, чтобы банально прочистить желудок. К горлу подступил ком, когда я, нащупав края жестяной кушетки, приподнялся на локтях и свесил голову вниз. Но из меня так ничего и не вышло. Наверное, это было из-за того, что не ел я уже больше суток, а нормально пообедать мне мешал мерзостный запах резины, исходившей от еды. Что ж, придется привыкать, выхода нет. Из меня вырвался слабый стон, когда я откинулся на спину, с силой вдохнув воздух в легкие. Не хочу ничего, не хочу жизни, только лишь морфия. Я бы сейчас все отдал хотя бы за крохотную дозу самого дешевого наркотика. Эти мысли испугали меня самого. Они менялись каждую секунду и казалось, что голова вот-вот взорвется от такого напряжения. Меня бесила вся моя жизнь. Меня бесили мои грехи. Я не хотел быть собой. Я не хотел причинять людям боль. Я не хотел убивать всех этих людей. Но я их убил. Потому что я чертов ублюдок и не пойми почему я стал им. Из мыслей меня вырвал звук внезапно появившихся шагов, эхом отбивающихся от каменных стен коридора. Дверь в мою камеру отворилась, и я увидел физиономию, как видимо, закрепившегося за мной охранника. — Мне поручено доставить тебя в класс занятии по изучению Библии. Я сидел на краю кровати, облокотившись руками на колени и положив на них голову. — Я неверующий, — пробормотал я, хотя, скорее всего, всем здесь было плевать на это. — Здесь никто не верит, честно говоря. Просто иногда стоит развеяться. Так и свихнуться можно. Охренеть, теперь я должен был исповедоваться перед Господом или кем там еще в своих грехах, за которые мне не хотелось просить прощения. Но я решил, что в моем случае легче было бы сдаться, нежели проявлять свою худшую сторону. Я читал об этой тюрьме когда-то. Дело в том, что Сан-Квентин — неофициальная тюрьма для душевнобольных преступников, одинаково принимающая как и тех, кто провинился в мелкой краже или какой-нибудь другой чепухе, так и тех, чьи адвокаты были достаточно умны для того, чтобы свалить все на психическую травму. Вроде моего. Иначе мне бы уже давно отсекли голову или что-то вроде этого. Проходя мимо камер после группового занятия по изучению Библии, я слышал бормотание или крики, разглагольствования, которые не мог понять. Я просто надеялся, что не закончу так. А до тех пор, меня направили на своеобразную экскурсию по зданию. Объяснили, как тут все устроено, чего делать нельзя, когда отбой, что на обед, и прочая чепуха, к которой я даже не стал прислушиваться. — Все моменты тюремной жизни арестантов: сон, работа, принятие пищи, справление естественных нужд, свидания с родными — должны протекать на глазах тюремного начальства или стражи. Особая непрерывность надзора установлена в тех местах заключения, где введены совместные, общие работы или система обязательного молчания. Бла-бла-бла. — При нарушении всех вышеперечисленных правил, соблюдаются соответствующие наказания. В качестве первого наказания, арестанты подвергаются до 30 ударов «кошкой», особого рода плети; второе наказание — помещение в «темную камеру», карцер, без возможности выхода из темницы на неделю; третье — шоковая терапия. Все они направлены не только к увеличению чувства неприязни к преступности, но и к развитию в них стремления к самодеятельности и собственной инициативе. Вау. Оцените мой сарказм. Зачем мне, извольте спросить, стремление к самодеятельности и собственной инициативе, если я здесь застрял пожизненно? Неудивительно, почему эта тюрьма для душевнобольных. Да здесь «не свихнуться» уже расценивается как целое достижение! Клянусь, даже нормальные люди, не то, что я, с ошметками вместо нервов, прожившие в одной из таких камер хотя бы неделю, сойдут с ума. Здесь не лечат, здесь нет нормальной еды, зато есть ужасные наказания, например, порка. Конечно, я знал, что Сан-Квентин — не рай, но то, с чем я столкнулся, превышало все ожидания. Особенно меня впечатлил «Забор-убийца». К высокому забору длиною в два с половиной километра, который окружает тюрьму, подведено высокое напряжение. При первом прикосновении — теряешь сознание. При втором — уровень напряжения: смертельный. Напряжение достигает четырех тысяч вольт. Такого не переживет ни один человек. Чудо, не правда ли? — Поговори с кем-то, Грант. У тебя есть десять минут четыре раза в неделю. — Мне не с кем. Вообще-то, меня много кто просил позвонить. Не мог себя пересилить. Как низко нужно было пасть, чтобы ждать звонка из тюрьмы? Нет. Скорее, сойду с ума от одиночества, но из тюрьмы звонить не буду. Лучше бы они все меня забыли. Так легче. Одной ногой я в могиле, которую сам же себе и вырыл. Черт побери мою гордость. — Заключенные должны иметь возможность регулярно лично общаться с родными и друзьями. Я шел по твердому цементному полу, направляясь к кровати. Однажды я пытался поговорить со своим охранником, но он, кажется, нервничал рядом со мной. Наверное, думал, что я ненормальный, и поэтому отвечал такими отрывистыми предложениями. Черт, я даже отлить без охраны, ведущей меня в ванную, не мог. Куда бы я ни шел, они постоянно рядом. Охранник, я имею ввиду. Один я только сейчас, когда закрыт в камере. Здесь только я и мой любимый матрас. — Время посещений, Грант. К тебе пришли. — Кто это? Приехать в такую глухомань на окраине штата был способен только мой брат. Но и его я попросил не навещать меня, не мозолить зря глаза. Ведь потом он уйдет, оставит меня, а сам он уйдет на свободу. Да кто меня послушает… — Она не представилась. Она? POV Агата Я лежала в кровати, радуясь тому, что наконец-то была дома. Я жила одна в маленькой квартире в центре Лос-Анджелеса. Она была уютной, теплой, хорошо охранялась, так что мне здесь нравилось. Но даже здесь мне было тревожно. У меня было телевидение, но я не обращала внимания на работающий телевизор. Я даже не могла сказать, что смотрела, потому что мне было все равно. Вместо этого я думала о том, что хотела выбросить из головы, но не могла. О Гранте. Но и тут Вселенная была против меня. — Печально известный преступник, Джеймс Грант, был отправлен в тюрьму строжайшего режима штата Калифорнии по немедленному исполнению решения суда. Мотивы его преступного поведения, вопреки всем показаниям адвокатов о «Всемирном заговоре организации здравоохранения» с учетом насильственных действии со стороны неофициальных лиц, остаются непонятны, что наталкивает на мысли о невменяемости обвиняемого. Примечательно, что первый же день его пребывания в Сан-Квентине завершается ярким событием — показательным самоубийством одного из тюремщиков прямо в столовой исправительного учреждения… Я выключила телевизор, не желая слушать очередную порцию слухов о нем. Желтая пресса в последнее время только и знает, что крутить новости о «втором Джеффе убийце». Не важно, как сильно я старалась переубедить себя в обратном, но он пугал меня. Я знала, мне не следовало бояться, он был заперт в тюрьме, он никогда больше не причинит вреда, ведь находится под охраной. Но я все еще боялась. Это именно то, что я чувствовала рядом с ним. Страх. Не из-за того, что он сделал. А из-за того, что он мог сделать. Но рядом с Джеймсом я чувствовала не только беспокойство. Было что-то еще. Что-то совсем противоположное, и я не могла понять, что это. Может, дело в любопытстве или влечении, ведь мимо него просто невозможно было пройти. Все, начиная с мужественного подбородка и заканчивая высоким ростом, худым и мускулистым телом. А может все дело в загорелой коже, глубоких зеленых глазах, пухлых губах или в том, как он облизывал их, когда говорил со мной. Возможно, все из-за слегка выпирающих ключиц, из-за того, как он соблазнительно вытаскивал сигарету и медленно вдыхал дым. Не говорю даже о густых темных волосах. Наверное, так хорошо было бы запустить в них пальцы и провести рукой по мягким кудрям. Не говорю и о низком хриплом голосе. Все, остановись, сказала я себе, он убийца. О, почему он был так чертовски привлекателен? Такое красивое тело у такого плохого человека. Все было настолько сложно, что в то же время я его презирала. Может, из-за его уверенности, ведь он выглядел так, будто гордился тем, что сделал. Но я не могу ничего поделать с собой… прямо сейчас я еду к Гранту. Что-то внутри мне подсказывало не оставлять все так. После всего того дерьма, что я прошла вместе с ним, я имела право получить ответы на свои вопросы от него, а не от издательства какого-нибудь новостного портала. Из-за прохладной погоды я дрожала. Я вошла в здание, запахнув края плаща, чтобы хоть как-то согреться, и взбежала вверх по ступенькам. Улица была практически пустой, в такую погоду большинство людей предпочитает остаться дома, а не навещать особо опасных преступников. Как только я распахнула дверь в тюрьму, меня окутала напряженная атмосфера. — Я к Джеймсу Гранту. Меня проводили в зал, где заключенные могли видеться со своими родными и близкими с глазу на глаз. Даже не знаю, радоваться или печалиться, но я пришла как раз во время посещений. Я заняла самое близкое к выходу из зала место, успокаивало меня лишь наличие охраны в этом помещении. Пока я ждала Джеймса, я пыталась придумать, что бы сказать ему, но ничего не выходило. С последнего раза, когда я видела его, прошло примерно полгода. Мы оскорбили друг друга, а затем, по его настоянию, я ушла. Он никогда ничего мне не рассказывал о себе. Я знала лишь его фамилию, и большую часть нашего знакомства я провела взаперти подвала его дома, желая ему смерти. Он украл меня, черт возьми, а я была его заложницей. Казалось бы, я должна была ненавидеть его каждой фиброй своей души. Но что-то останавливало меня. Он был другим. Я чувствовала это. Я чувствовала это в его словах, когда он просил меня не кричать. Я чувствовала это в немом сожалении, в безысходности в его взгляде. Я чувствовала это в заботе, когда он приносил мне еду, а затем выделил хорошую комнату в своем доме. Я чувствовала это в его нежелании убить меня, когда я сама просила его об этом. Хотя у него были все возможности. Я чувствовала это, когда он обрабатывал рану на моем запястье, когда я хотела убить себя. Я чувствовала это в грусти в его взгляде. Он ни разу не причинял мне вреда, не пытался ударить, даже когда это делала я. Я чувствовала это, когда он извинялся передо мной. Я чувствовала это, когда он со мной спорил. Словно я была наравне ему, и у него не было даже мысли убить меня. Потому что он не хотел. Разве так себя ведут серийные убийцы? Это я и хотела узнать. Я вскочила от неожиданности, когда почувствовала, что стол шатается под моими руками. Черт, это был Джеймс. Он сел за стол напротив меня, прислонившись спиной к стене. Он не сказал ни слова, даже не посмотрел на меня, но пристальный взгляд зеленых глаз будто бы смотрел в никуда. Он изучал всех находящихся в столовой, будто был смотрителем. Не дерзко, а так, будто делает уступки. Он достал сигарету и, зажав ее между зубами, поджег, не смотря на то, что был в наручниках. Затем он медленно вынул ее и выдохнул белый дым. Выглядело это намного соблазнительнее, чем должно было. Я просто наблюдала за ним, не говоря ни слова. — Чего ты от меня хочешь? Джеймс поднял взгляд, прямо на меня, и у меня перехватило дыхание. К счастью, я сидела, потому что забыла, как от взгляда этих изумрудных глаз у меня подгибаются колени. Он был слеп на один глаз, так что зрачок левого глаза был целиком окутан молочным туманом, хотя и это не убавило бы ему привлекательности. — Я здесь не из-за тебя, — отрезала я. — Я здесь, чтобы оценить уровень твоего безумия и больше узнать о твоих жертвах, о которых ты мне благополучно промолчал. Джеймс покачал головой, как только эти слова вылетели из моего рта. — Нет, ты здесь, чтобы понять, виновен я или нет. Быть виновным и быть безумным — совершенно разные вещи. Черт. — Ну, Сан-Квентин — место для обоих случаев, и, мне кажется, что ты одинаково подходишь для этих понятий. То, что я сказала, должно быть, задело в Джеймсе что-то, из-за чего его терпение лопнуло. Потому что в следующее мгновение он нахмурил брови и понизил голос, из-за чего казалось, будто внутри него что-то резко потемнело.  — Не надо делать предположений насчет меня, ладно? Ты даже не знаешь меня, так что перестань вести себя так, будто что-то понимаешь. — Что ты имеешь в виду? — спросила я. — Ничего, просто меня уже на воле начало тошнить от того, что ты смотришь на меня, как на какого-то придурка, словно я чертов мерзавец. А теперь ты пришла сюда и издеваешься надо мной, будто ты намного лучше меня, просто потому, что я заперт здесь. Ну, так что ж, у меня есть для тебя новости, любовь моя, ты не так умна, как думаешь. И вдобавок больна Стокгольмским синдромом. Я непонимающе покачала головой. — О чем ты? — спросила я. — Это ты смотришь на меня, будто у тебя есть что-то на меня, будто мне пять лет. И эта тупая ухмылка, не сходящая с твоего лица, из-за которой ты выглядишь так, будто знаешь что-то, чего не знаю я. И я ненавижу это. И может я и лучше тебя, потому что, по крайней мере, не убивала семь человек! — воскликнула я намного громче, чем хотелось бы. Выражение лица Джеймса почти испугало меня. Он был в ярости. — Если я настолько отвратителен, то почему же ты еще здесь? — Ты можешь прекратить? Черт, ты невыносим. — Ну, я не так уж плох, учитывая то, что ты все еще здесь. Мои поздравления, ты влюблена в человека, потерянного в твоей памяти, собранного в твоей ностальгии, романтизированного твоим разбитым сердцем. Я зажмурила глаза и поежилась от его резкого тона. Наверное, навестить Джеймса все же было плохой идеей. Полгода могли сотворить с человеком все, что угодно. Этого Джеймса я не узнавала, или же отказывалась принимать. Быстро же он погряз в собственных грехах. На мгновение мне даже показалось, что внутри меня неправду таял голос, а новости правдивы. Но неумолимое осознание уже стучалось в двери моего разума: Он и не боролся. Краем глаза я заметила встрепенувшихся охранников, уже направляющихся в нашу сторону. Вспомнила, какие наказания могут последовать за неприемлемым поведением, и вздрогнула. Нет, только не сейчас… — Ладно, Джеймс, послушай. Успокойся. Если не сделаешь этого, они сами тебя успокоят, а затем накажут. Чтобы ты… просто успокойся. — Я могу ругаться, когда, блять, захочу, спасибо, — ответил он, очевидно, пытаясь вывести меня из себя тоже. Но это у него не получится так просто, у меня уже выработан иммунитет к его нахальным замечаниям. — Пожалуйста. Я ведь знаю, что-то не так… — Что? — Твои мотивы, твои убийства, ты ведь сам знаешь… и тебе на это все равно. Ты наплевал на себя, на жизнь в целом. Какова твоя цель? — Есть люди, которые не убивали, но они гораздо хуже убийц, Агата, — он сказал мне это, когда охранники уже взяли его под обе руки с целью вывести из зала. — И если ты еще не сталкивалась с такими, то тебе чертовски повезло. Так что его увели, так и оставив меня в недоумении о его последних словах. С чего это он решил это сказать? Он совсем не пытался оправдаться, скорее, подкинул мне пищу для размышлений. Хотел ли он сказать этим, что не виновен или что вина лежит не только на нем? Пустая надежда на то, что завтра все будет лучше, повисла в внезапно давящем воздухе. — Могу ли я увидеть его завтра?