Beautiful Crime

Нельзя сначала убивать, Потом шептать: я не нарочно. Нельзя все время предавать, Потом молить: исправлюсь, точно. Нельзя вернувшись сделать вид, мол, все как прежде остается. Ведь жизнь на месте не стоит, За все всегда платить придется. Эти чертовы наручники врезались в кожу с каждым движением, а спина все еще адски болела. Мое тело потрепали, а ум устал, в пустой комнате звучали только мои мысли. На полу был слой пыли, а я только что убил третьего паука, которого увидел за последние два часа. Нечестно, да? Жил он себе, никого не трогал. А я его убил. Прошлой ночью, впервые за все время в Сан-Квентине, я хорошо спал. Отключился я еще до двадцати пяти хлыстов, но проснулся с перебинтованной спиной и адской болью. Я не знал, сколько спал, но спустя пять минут после моего пробуждения пришел охранник и сказал, что пришло время посещений и меня ждут, так что я решил, что проспал достаточно долго. Я вышел на цементный пол и медленно пошел по коридору здания, в котором где-то меня ждала Агата. Пусть приходит, сколько ей вздумается. Я не настаиваю, в конце-концов. Она ведь хочет оценить уровень моего безумия и узнать больше о моих жертвах. Я все сам ей расскажу. POV Агата Как только я прошла через двойную дверь, ведущую в зал, я осмотрела помещение в поисках Джеймса. Обычно, благодаря притягательной внешности, он бы выделился из толпы измученных, похожих на призраков, арестантов. Но его нигде не было видно, так что я прошла к нашему прошлому столик и села за него. Я стучала пальцами по столу, но вскоре это надоело мне, так что я просто следила за стрелкой моих наручных часов. Я просидела здесь ровно пятнадцать минут, а он так и не появился. Где он? Как только в моей голове появился этот вопрос, в комнату вошел Джеймс. Это было будто в кино. Все смотрели на него, будто на парня был направлен прожектор, а сам он был какой-то знаменитостью. Только вот смотрели на него без обожания и восхищения. Даже самые злобные преступники, казалось бы, боялись его, поскольку внимательно наблюдали за парнем, будто боялись, что он набросится на них. Но он не набросился. Вместо этого он просто облизал губы и подошел ко мне, не обращая внимания на взгляды. — Агата, — протянул он, садясь на стул, и я слегка удивилась этому. После того, что произошло вчера, часть меня думала, что он не вернется. — Привет, Джеймс. Когда я посмотрела на него, у меня перехватило дыхание. В тусклом свете лампы его глаза казались почему-то неестественно зелеными, второй же отдавал болезненной белизной. И мы сидели в тишине. Не комфортной, а нагнетающей, учитывая то, что Джеймс не сводил с меня взгляда. — Я надеюсь, тебя не наказали за вчерашнее, — я пыталась уменьшить напряжение. — Ты в порядке? Черт, это самое худшее начало разговора, которое только можно было придумать. — Я в полном порядке, — он откинулся на спинку стула, усмехнувшись, но потом его непоколебимое лицо исказила гримаса боли. Стало ясно, что его выпороли. Мне вдруг ужасно захотелось сорваться с места, подбежать к нему, обнять его и подуть на ранку. — Я имею ввиду, блять, это адски больно, но я в порядке. — Мне жаль, — фыркнула я. Это несправедливо. Здесь должны лечить людей, а не бить, загоняя в еще большее безумие. — Ты не виновата. Это не единственный раз, когда мне придется страдать от наказания. Только не наделай еще глупостей, прошу. — Но если уж речь пошла об этом, я хочу, чтобы ты рассказал что-то о себе. — Хорошо, — пожал плечами Джеймс. — Что ты хочешь знать? Существовало столько всего, чего я хотела узнать о нем, поэтому вопросы сами слетали с моих губ. — Ты убил тех семерых человек? Если да, то какой у тебя мотив? Что с ними случилось? И где ты вырос, только будь честным? Ты разговаривал с родителями? Что твоя семья чувствует на счет всего этого? И где ты… — Воу, — усмехнулся он, вскинув руки, защищаясь. Его наручники создали невообразимый лязг из-за этого резкого движения. — Притормози, любимая. Я отвечу только на один вопрос. Черт. Может быть, он рассказал бы больше, если бы я не вывалила все сразу. Я задумалась на минуту, пытаясь выбрать правильный вопрос. Я собиралась спросить, виновен ли он, но часть меня пока что не хотела знать это. И сомневаюсь в том, что он сказал бы правду. — Хорошо, обещаешь, что будешь честным? — поинтересовалась я. Он кивнул с серьезным видом и как можно более бесшумно сложил руки вместе, смотря мне прямо в глаза. Я наконец-то выбрала вопрос, на который ему будет легко ответить честно, но этого ответа все равно не будет достаточно, чтобы я могла понять Джеймса Гранта. — Каков твой наибольший страх? — наконец, спросила я. Он ответил не сразу. Его брови сошлись вместе, он достал сигарету и зажигалку из кармана. Я ненавидела саму мысль об этом, но когда он поджигал сигарету и затягивался, я не могла отвести от него взгляда, он выглядел чертовски сексуально.  — Хороший вопрос, — пробормотал он, держа сигарету во рту. Я терпеливо ждала, пока он поправит комбинезон, положит зажигалку обратно в карман и снова поднимет глаза. — Ты действительно хочешь знать, чего я больше всего боюсь? — спросил он, выдыхая облако дыма. Я кивнула, надеясь на то, что он просто ответит и перестанет говорить так соблазнительно медленно. Он осмотрелся, убеждаясь, что никто не смотрит, и наклонился ближе. — Больше всего я боюсь того, что никогда не выберусь отсюда. Я осознаю, что застрял здесь на всю свою жизнь, но я еще не совсем свыкся с этим. У меня не будет детей, дома, работы, даже собственной одежды. Я буду вынужден сидеть с этими умалишенными идиотами, без возможности нормально поговорить с кем-то. Я буду жить в тесной и грязной клетке, всю ночь слушая крики и бормотание. Я не смогу нормально спать и буду чувствовать себя ужасно. Это место сведет с ума кого угодно. Ведь я умру здесь, Агата. Это здание будет всем, что я увижу в следующие пятьдесят лет. От меня ничего не останется. Потому что я не хочу ничего отдавать. У меня не будет похорон, будут только люди, которые, проходя мимо тюрьмы, скажут: «Я слышал, что маньяк, который убил семерых, вчера наконец-то умер здесь». И они будут рады тому, что меня не стало. И это будет последним воспоминанием обо мне — псих, который наконец-то умер. И самая худшая часть этого всего — страх не уйдет, потому что он внутри меня. Я была удивлена этой речью, ведь не ожидала, что он скажет столько всего. И вдруг я почувствовала себя жалкой. Я знала, что не должна была, ведь он заслуживал худшего, но не могла не думать о том, какого это — быть им. Быть запертым в Сан-Квентине до конца жизни. А что, если он невиновен? Что, если ему придется пройти через все это ни за что? Я выкинула эту мысль из головы. Конечно, он виновен. Должен быть виновным. — Ты собираешься бежать? — тихо спросила я. — Я пока не думал об этом, — сухо ответил он. — Знаешь, будет не так плохо, если ты подружишься с кем-то, — предложила я. Джеймс покачал головой. — Нет уж, спасибо. — Почему нет? — удивилась я. — Ты издеваешься? Большинство из них едва ли могут связать слова в одно предложение. — Ты когда-нибудь пытался поговорить с ними? — спросила я. — Нет, и у меня нет никакого желания. — Это глупо. — О, Агата, не веди себя так, будто вообще подошла бы к кому-нибудь из них, если бы была на моем месте. Ты бы избегала их любой ценой и ты прекрасно знаешь это. Это заставило меня заткнуться. Он был прав. Я бы не стала дружить с кем-то из этой комнаты, будь я на месте Джеймса. Он не был таким же, как и все другие преступники в этой комнате. Он был другим, а еще прекрасно знал это. Я посмотрела на него, но он не смотрел на меня, так что я больше не могла видеть, что он чувствует. Внезапно он поднял взгляд, но я все еще не могла понять, какие эмоции скрывались в этих зеленых глазах, обрамленных длинными ресницами. Он оставался таким же серьезным, когда заговорил. — Помнишь, когда я нечаянно назвал тебя Хейли, ты спросила меня, кто это? Я осторожно кивнула. Когда-то я нашла ее фотографию у него на чердаке, и решила, что она была его предыдущей жертвой. Однако, услышав с какой нежностью и грустью он произносил это имя несколько раз после этого случая, я эту мысль из головы выкинула. — Я не убивал ее, — он выдержал долгую паузу перед тем, как продолжить говорить. Длинные пальцы теребили холодную сталь наручников, натирая запястья, взгляд был опущен вниз. — Но это уже не имеет значения, блять, она все равно с собой покончила. Просто выслушай меня. Я хотел сделать ее счастливой. Я хотел, чтобы она любила меня. Я хотел любить ее. Хорошо? От этого чертовски больно. Он выглядел настолько искренним и ранимым, когда говорил это, я впервые видела его таким. Сейчас Джеймс был честен и мужественен, но я знала, что это будет длиться всего ничего, как он снова скроется за маской безразличия и сарказма. На моих глазах навернулись слезы. — Я понимаю тебя. Он хмыкнул. — Спасибо за понимание. Ну вот, он опять начинает. Опять закрывается в себе. — Я действительно тебя понимаю, Джеймс. Я знаю, как это больно. Над нами снова нависла давящая тишина, а я почувствовала острую необходимость заполнить ее словами. — Мне больно каждый раз, когда я прихожу на могилу своей матери. Больно осознавать, что не могу ничего сделать. Ни обнять, ни поцеловать, ни поговорить с ней. Я так сяду рядом с ее оградкой и начинаю ей рассказывать, как сейчас живу, как мне ее не хватает, и слышу в ответ тишину… — От этого становится еще тяжелее. Сердце больно кольнуло из-за его слов. Ведь теперь он не может даже навестить ее могилу, потому что заперт здесь. Даже если он и сломан, он находил в себе силы жить. Этого хватало, чтобы раз за разом поражаться его стойкости. — Ты мог бы написать ей письмо. Так ты не будешь винить себя в том, что не навестил ее. Тебе полегчает, вот увидишь. — Не надо. — А может… — Я ничего не хочу, — не дал договорить он. В голосе чувствовалось некоторое раздражение. — Ничего не надо. Я сжала губы и отрывисто кивнула. Сердце сжималось. Нужно было что-то сказать. — Она была очень красивой. — Она была идиоткой. Я нахмурила брови. — Прошу прощения? Несколько секунд он сомневался, но все же продолжил говорить. — Она была идиоткой. Просто взяла и перечеркнула год моей жизни. Эгоцентричная идиотка. Вот и все. Я не успела ничего ответить, как охранник Джеймса подошел к нашему столику и объявил, что время посещении окончено. Мне вдруг стало неимоверно тяжело на душе. — Ах, и еще, Агата… Может быть, это поможет тебе оценить уровень моего безумия и узнать больше о моих жертвах, — Джеймс встал со своего места, направляемый грубыми движениями своего охранника. — Меня шантажировали. Я так понимаю, что он взял в привычку выпаливать к концу посещения что-то, что терзало бы мою душу до моего следующего разговора с ним. Но даже если его и шантажировали, снимет ли это с него вину за убийство? Скорее всего, нет. Да и решение суда уже давно принято, его признали виновным, больше вариантов нет. Но я не могла определиться со своим решением. Стоит ли мне вообще доверять ему? Вопрос, увы, только ко мне. Остальные бы предпочли держаться от него куда подальше. Что-то настолько сильное тянуло меня к нему, настойчиво закрывало мне глаза на все его грехи, и я не могла понять, что это было. Тогда я и не подозревала, как сильно привяжусь к нему год спустя. К парню с растрепанными кудрями и стеклянными глазами, так беспардонно вломившегося в мой мир, разрушившего все мои представления о здравом уме. Потому что с этого дня начинается безумие. POV Джеймс

Flashback

На меня смотрела перепуганная девушка. Она перевела взгляд за мою спину, и видимо, увидела мертвое тело отца. Я всмотрелся в светлые глаза, наполнявшиеся страхом и солеными слезами. Она боится, никак иначе. Убить ее. Мне нужно убить ее. Она видела, что это был я. Я выставил оружие перед собой, направив на нее. При виде холодного оружия, ее глаза расширились и страх все больше возрастал. Я сжал зубы от этого зрелища и тихо фыркнул. Эти глаза были безумно красивы, ресницы длинные, мокрые от слез, напоминавшие ночное небо. Но нет, она открыла их и я увидел глаза, теперь уже голубые. Волосы спали на лоб, в голове опять всплыли моменты. Нет, я не был похож на сумасшедшего, это не должно было со мной происходить. Ее глаза — кое-что больше, они точно такие же, только вот цвет... — Пожалуйста, — тихо взмолилась шатенка. В ушах звенел тоненький голосок. Не сдержался и отвел взгляд, смотря в кирпичную стену, обрисованную картинками из старых комиксов. Странное нынче искусство. Я закусил губу. Безвыходность. Мысли перемешались, но я попытался взять себя в руки. Она должна умереть, обязана. Но ее глаза. Рука сжала пистолет крепче, и я медленно поднес его к нежной коже. Ее сердце буквально вырывалось из груди, она билась в конвульсиях, пытаясь выбраться из моей хватки. Она смотрела на меня, мысленно умоляя, а я с последних сил сдерживался. Внутри все поплыло, но я вдохнул полные легкие воздуха и опустил пистолет к хрупкой шее. Теперь дуло соприкасалось впритык коже. Я нервно попытался проглотить ком в горле. Я не мог убить ее. Закрыл глаза и попытался успокоиться. Нет, только не это. Я пробыл здесь слишком много времени. Охрана могла услышать выстрел. Я не должен так долго задерживаться. Но все же, начал противоречить себе. Я наклонился как можно ближе к девушке, соблюдая идеальное спокойствие. — Крикнешь или рыпнешься — пожалеешь. Поняла?

Конец Flashback'а

Я решил, что мне нравится Агата. Она наивная и всегда должна все знать, постоянно задает вопросы, поначалу это чертовски раздражало. Я просто думал, что она избалованная пустышка, мне было скучно проводить с ней время, ведь ее общество было навязано мне трусостью убить ее в самый последний момент. Честно говоря, я держал ее у себя, потому что, правда, не знал, что поделать с ней. Я не убил ее сразу же, использовал в качестве пленницы, чтобы спасти свою задницу, а потом у меня уже рука не поднималась причинить ей боль. Я нашел в ней частички Хейли, привязался, а когда все зашло слишком далеко, отпустил. Я понял, что она просто любопытная, очарована всем, чего еще не знает. Она не бежит от серийного убийцы. Она не боится меня, по крайней мере, ведет себя так, будто не боится. Конечно, она надоедливая, но и я такой. Она относится ко мне, как к нормальному человеку, а не как к отбросу общества. А еще она подарила мне блокнот. Может быть, она просто добрая и заботливая, но для меня это многое значило. Что ей не плевать, к примеру. Поэтому вот он я. Лучше не будет. Пусть принимает или уходит. После разговора с Агатой меня вывели в тюремный двор. Сегодня мы обедали под открытым небом. Смешно. Здесь были только заключенные и охранники, впрочем, как и везде в этом здании. Я осмотрелся и увидел, что большинство охранников переговаривались между собой, а тюремники говорили сами с собой, если не с едой. Некоторые даже объединились в группы, бессмысленно бормоча что-то над дерьмовой пищей. Они, вероятно, не могли понять, что говорили остальные, но может они просто хотели побыть в компании подобных себе. Ясно. Я решил, что мне среди них места нет. Подошел к крайнему столу у своего любимого «Забора-убийцы» и уселся там же. Я думал, что и здесь я буду в покое, но мои планы имеют свойство не сбываться. Ко мне подсел какой-то мужик, противное пятно стекало по верхней части его туловища, и я не был совсем уверен, что это. Едкий запах табака загрязнял воздух вокруг него. — Как провел время со своей шлюхой, Грант? — я был слишком занят наблюдением за ним, так что смысл слов, вырвавшихся из его мерзостного рта, не сразу дошел до меня. Благодаря сопровождающей его икоте, он качался, словно круизное судно. — Не возражаешь, если мы ее разделим? Во мне закипела злость. Я почувствовал, как холодная ненависть заползает в голову, даже не пытался бороться с ней. Я заранее знал, что проиграю. Следующим, что я помнил, оказалось то, как я прижимаю этого мужичка за воротник к столбу. — Как ты ее назвал? Моя челюсть была настолько сжата, что слова, которые я сказал, звучали, как лезвия по стеклу. — Повтори. Он кашлял, пытался вырваться. Я не двинулся ни на миллиметр, несмотря на то, что тот был выше и в целом несколько крепче меня самого. — Урок жизни номер один, ублюдок: Шлюха — это гендерно-независимое определение. Отлично описывающее тебя. Он не успел ответить — со всего размаху в лицо прилетел удар кулаком. — Что, черт возьми, здесь происходит?! Голоса охраны звучат за моей спиной, и я догадываюсь, что они расталкивают сгустившуюся вокруг нас толпу, чтобы подойти ближе. — Грант, отпусти его! — но я не реагировал, лишь толкнул его перед тем, как позволить ему скользить вниз по столбу. — Грант, отпусти его сейчас же. Это приказ. — Прекратить сопротивление. Прежде чем я успел бы совершить еще одну глупость, мне заломили руки назад и сели сверху. Я почувствовал, как волна от электрошокера прошлась вдоль тела. И тут я теряю сознание. Я открыл глаза и увидел помещение, которое не было мне знакомо. На миг мне показалось, что я нахожусь в палате психбольницы, ведь мягкие и грязные стены принадлежали именно таким учреждениям. Но я все еще оставался здесь, в тюрьме для душевнобольных преступников. Есть ли разница? Плевать. Я в карцере, это я знал точно. Что толкает нас на поступки, за которые мы наверняка будем жалеть? А одиночество устроилось рядом в кресле, открывая путь возвращения моим демонам. Я был в зыбучих песках, чем больше двигался, тем стремительнее меня тянуло на дно. Хотя вера всегда подвергается испытанию, а сердце наполняет страх, нам всегда интересно. Хотя кажется, что море катастроф такого размера, что любовь тонет в нем, мы всегда ищем помощи. Каждый человек страдает от любви, это наша самая величайшая сила и одновременно самая большая слабость. Когда мы влюблены, мы можем подняться высоко или сломаться. Когда тело устало от страданий, а легкие хотят почувствовать свежий воздух, чтобы вернуть утраченные силы, мечты рушатся под этой силой. Не важно, насколько сильны черты лица или свет сердца, внутри только любовь и слабость. Это чувство, лежащее в основе, усмиряет душу и разбивает сердце. Иногда настолько, что это меняет нас. Потому что даже у самых жестоких преступников и злодеев есть переломный момент. Из здравомыслящих мы все можем превратиться в сумасшедших, даже не заметив, как безумие проникает в вены. С этим ничего нельзя сделать, нигде нельзя спрятаться, тьма поглотит свет, теперь в тенях живет только страх. Это случается не со всеми. Только тот, кто видел мир во тьме, каким он стал из-за их же жестокости, может быть так психически нестабилен. Но, с другой стороны, мы все немного нестабильны, психи или нет. А быть запертым в тюрьме для душевнобольных — это ждать, пока объявится эта нестабильность. Может сейчас, когда моя спина все еще перевязана, а надежды на освобождение не было и в помине. Учитывая унылое окружение, мрачность этого места и постоянный страх, в котором я живу, это может стать одной из самых больших проблем. Что же может стать еще хуже? Большую часть времени я сплю в темной мрачной камере, но может и настать день, когда я вообще не усну. Может быть, я проведу ночь, свернувшись на кровати и бормоча что-то, раскачиваясь взад и вперед, или присоединюсь к другим заключенным, буду кричать и пытаться выбраться из-за металлической решетки, которая удерживает меня ночью. Или, может, стану проводить дни напролет у прутьев, так кинематографически проводя кружкой по решетке. Да. Точно. Осталось только кружку достать. Хотя до того дня, который, надеюсь, никогда не наступит, я буду держать мысли в порядке с помощью сна. Сны могут унять боль реальности и унести прочь стены. Они могут состоять из приятных мыслей, как воспоминания о походе в зоопарк с мамой и мороженное, и смех, и Хейли Роуз Уайт, ее длинные волосы которые спадают на плечи красивыми волнами. Но в сознание также могут проникать кошмары, как, например, мысль о том, что я буду сидеть на кровати в Сан-Квентине старый и слабый, как меня до смерти избивают охранники или заживо едят монстры в подвале. Но по крайней мере, сны показывают путь в другой мир, где, хоть и немного, но можно побыть кем-то другим. Я бы провел во снах вечность, если бы смог. Даже если они нереальны, я бы лучше жил во сне, чем жить мыслями бодрствуя, потому что мысли страшнее самого страшного кошмара. День за днем мне становилось все скучнее, а мыслей было все больше, я боялся, что в конечном счете реальный мир и мир снов столкнуться. В этот переломный момент нестабильность будет расти, а я превращусь в более невменяемую версию себя. Обычно я был уверенным и равнодушным, но эти качества медленно уходили, так как сердце бешено стучало при виде кнута, а я сам начинал переживать из-за того, что кого-то, кого я люблю, у меня отнимут. Тогда я тосковал по тем временам, когда не чувствовал ничего. Но мог ли я знать, что в ту ночь я в последний раз засну спокойным сном? Мог ли я знать, что те чувства, которые мне предстоит испытать, приведут меня к моментальному разрушению, сгоранию моей души? Вряд ли. С тех пор я стал слышать голоса.