Бегущая вода

Кая идет по Дануоллу, а в темных закоулках копошатся и злобно огрызаются жирные черные, серые и белые крысы, жадно пожирающие помои и умерших от чумы людей. Она идет, и с каждым шагом не слышит успокаивающего глухого позвякивания эликсиров к сумке — потому что у целительницы они давно все вышли, все забрала стража, которой вечно мало, мало, мало всего. Кая и рада бы ходить по тихим, хорошо освещенным улицам, не думая о толлбоях, стражниках, крысах, заходить в теплые сухие дома, лечить маленьких детей от простуды, промывать мелкие ссадины и ранки. Но вместо этого она медленно идет по умирающему, агонизирующему городу, слушая зловещую тишину, которую нарушают только крысы да далекий кашель и хрип плакальщиков — людей, которым она не успела помочь, которых не смогла найти вовремя, когда еще можно было что-то сделать для них. Хотя бы убить, чтобы они умерли в своих постелях, как люди, а не слонялись, лишившись разума, ожидая достаточно милосердного стража порядка или случая броситься в последнюю свою атаку. Или сгнить заживо, брызгая кровью из ввалившихся почерневших губ на снующих мимо крыс. Под ногами ее чуть скрипит лестница, и целительница замирает, вслушиваясь в стук собственного сердца. Иногда плакальщики остаются в домах тенями прошлых жильцов, бродят по этажам, глядя под ноги — живые мертвецы, смертельно опасные для любого, кто забредет в их пристанище. Но наверху тихо: не слышно шарканья, сиплого затрудненного дыхания, клокочущего в легких, и Кая позволяет себе выдохнуть с облегчением. Сейчас ей не грозит неприятная встреча. От ее ног остаются темные следы в пыли, ковром лежащей на давно облупившемся полу. Женщина подходит к шаткому столу посреди комнаты; берет в руки лист дешевой бумаги, исписанный дрожащими буквами, моргает часто, отгоняя непрошенные слезы. Под столом лежит потрепанная кукла в платье из некогда не то розовой, не то лиловой тряпки: Кая подбирает и ее, с неожиданной для себя заботой оправляет волосы игрушечной девушке, большим пальцем протирает ей лицо. Ее маленькая хозяйка наверняка расстраивалась перед смертью из-за своей куклы… Целительница наконец набирается смелости подойти к нескольким неподвижным телам, виднеющимся на матрасе в углу. Мать, дочь, обе с широко распахнутыми глазами. Они умерли совсем недавно, и если бы Кая проходила здесь хотя бы вчера… Если бы… Если… Она опускается на колени, отбрасывает свою копну седеющих волос за спину, вкладывает в окоченевшие ручки девочки ее куклу, двумя пальцами закрывает мертвым глаза: две пары некогда серых глаз. На окне слабо трепещет старая занавеска, странно тонкая, словно куплена была давно, когда семья эта не знала нужды, и хранила эту реликвию счастливых дней до самого конца. Поднимаясь на ноги, Кая замечает еще троих детей: девочку чуть постарше первой, двух мальчиков, один из которых еще совсем младенец. Она снова склоняется над мертвой семьей, прижимает указательные пальцы к векам малышей, не успевших пожить. Она устала, так устала… Целительница забирается на стул и с треском срывает занавеску со старого карниза. Ее должно хватить, если уложить всю семью рядом. Тела кажутся ей невероятно тяжелыми, но ее подбадривает чувство долга; по дороге она находит еще несколько игрушек, и теперь все малыши, точно язычники, лежат с тем, что принадлежало им при жизни. Ветхая, давно не стираная ткань укрывает их лица, уже чуть тронутые тлением, и Кая ловит себя на мысли, что молится. Кому? Она не знает и сама, но просить она готова кого угодно, если он способен остановить эпидемию, разрушающие крошечные миры один за другим. Мелькает мысль о том, где мог бы быть отец семейства; но если он вернется в свой опустевший дом, усталый, едва живой после работы, он хотя бы найдет своих близких в достойном виде… За спиной ее скрипит пол, и Кая оборачивается, уголком сознания уже понимая, что если это плакальщик, ей конец. Но на пороге стоит человек с обнаженным клинком в руке, а лицо его скрывает жуткая маска. Целительница не задает вопросов даже себе: только так и стоит вполоборота на коленях, спокойно глядя на незнакомца голубыми глазами. Мужчина крадучись подходит к столу, точно так же читает записку, бросая короткие взгляды в скорбный угол, не то сожалея о погибшей семье, не то не доверяя Кае. Что же, его право, времена такие. Женщина поднимается с колен, отряхивая юбку от налипшей пыли и прочего сора, пробегает глазами по полкам: ничего, что могло бы еще пригодиться живым людям, кроме банки консервов, которую незнакомец смущенно крутит в руках, будто не зная, что с ней делать. Кая поправляет ремень сумки на плече: раз уж он не собирается нападать, значит, она может идти. — Кто вы? — настигает ее голос человека в маске, когда она доходит до дверей. — Зачем вы здесь? Обираете мертвецов? — Я лечу живых и забочусь о мертвых, — тихо отвечает женщина. — Но я ни разу не брала платы с выживших с тех пор, как началась чума, и никогда не брала у мертвых того, что не могло бы спасти чью-то жизнь. — Вы не спросите, кто я? — голос его становится чуть удивленным. — Человек в маске, — целительница пожимает плечами. — Тот, кто пощадил меня. Я только чувствую, что вы важны. Но мне нет до того дела. Она делает несколько шагов к лестнице. — Подождите. Она оборачивается. Незнакомец протягивает ей ту самую банку крнсервов, веточку подвявшего винограда и два эликсира. — Я встретил мать, которая несла лекарство своему ребенку. Вам надо будет повернуть налево и пройти всего пару домов. Помогите им, — говорит он. — Помогите всем, кого сможете найти. Все это хранит тепло чужого тела, когда Кая принимает предложенное и прячет в сумку. — Я делаю это всегда. И сейчас, — отвечает она. — Соседняя улица свободна от стражников, их пугает дурная слава, ведь там было много плакальщиков. Но умирающие ушли. Спасибо. — Вам спасибо. Последнее, что замечает Кая прежде, чем мужчина исчезает — вспышку на тыльной стороне его левой ладони.