tales

— Это моя счастливая рубашка, — говорит Дазай и старается улыбнуться, — я хотел бы в ней родиться. Попытка не засчитывается: Чуя смотрит на темно-красное пятно на полосатой ткани, не находя слов, чтобы возразить: против этого абсурдного заявления — рубашка не его и определенно не счастливая, против нахождения Дазая Осаму — беглеца и предателя — в своей квартире. Согласно инструкции, Чуя сейчас должен пробить ему череп, а после перевернуть его на спину и выстрелить в грудь — трижды. У Чуи очень плохо с инструкциями, когда дело касается его партнера. Глаза у Дазая больные, безумные, отчаянные; Чуя впервые за все время, проведенное вместе, улавливает в них что-то, кроме равнодушия, прикрытого пленкой раздражения или веселья, и это — как будто небо свалилось на землю, и оказалось, что луна на нем — нарисованная; Чуе хочется потрясти этого странного, незнакомого человека за плечи и спросить «какого черта?». Или «ты думаешь, что можешь свалить из мафии, а потом заявиться ко мне домой, как ни в чем не бывало?» Или, может быть, простого «выметайся» будет достаточно.  — Прости, — взгляд у Дазая — как у брошенного пса, и это могло бы быть смешно, учитывая его нелюбовь к собакам, но Чуе почти что страшно: что должно было случиться с Дазаем, с ублюдком Дазаем, с одинаковой легкостью вырезающим своим врагам сердца и вскрывающим себе вены, чтобы он извинился, — я знал, что у тебя есть… — он осекается, не закончив предложения, и опускает голову, возвращаясь к своему занятию, будто забыл, что хотел сказать, будто вообще забыл о присутствии напарника. Он мог бы и на самом деле забыть — на полу валяются баночки, горсть таблеток лежит на столе рядом со стаканом воды — с большего обеззараживающие и анальгетики, что неплохо, учитывая то, что Дазай делает; в этот раз это больше чем саморазрушение, практически священнодействие, и Чуя не решается его остановить, пусть даже в горле его стоит ком из отвращения и чего-то еще, злого и горького, заставляющего сжимать кулаки так, что — если бы не перчатки — на ладонях бы остались алеющие полукружья ногтей. Бинты змеями лежат вокруг, свиваются в клубки около торшера и ножек стола; Дазай неловко поджимает босые ноги — ему наверняка холодно, пусть даже сейчас он этого не замечает, руки у него — в старых, бугристых рубцах и свежей крови, стальная игла в пальцах дрожит. Будь Чуя чуть более милосердным, он спустил бы ему в лоб всю обойму — трех пуль Дазаю мало, пусть будет шесть — по две за каждый год существования Черного Дуэта; будь Чуя чуть более жестоким, он отобрал бы у него острое, обработал бы раны, привязал бы на ночь к кровати, чтобы больше тот не сумел себе навредить, а потом уже решил бы, как поступить дальше. Он разворачивается на пятках и уходит — поблизости есть пара неплохих баров, где можно перекантоваться до рассвета, — чтобы позволить себе слабую надежду на то, что когда под утро он вернется домой, там никого не будет — разве что пара забытых бинтов под креслом и стоящий в воздухе запах крови. Чтобы не видеть, как Дазай — больше не его напарник, больше не главарь мафии, просто Дазай Осаму, без прошлого и без будущего — пытается прочной хирургической нитью пришить чужую рубашку к своей коже.