tales

Если бы они оставили после себя гору трупов, сотни осколков от разбитых окон, с десяток некрасивых, расползшихся по асфальту луж крови или хотя бы пару забытых гильз, закатившихся под заснеженную скамейку, у них было бы хоть какое-то оправдание. Андреналин, сказал бы Мори. Радость битвы. Азарт. Повышенное выделение эндорфина. Фукузава бы промолчал, но на его лице явно бы читалось неодобрение. Битвы не было. Был пустой сквер, снежная шапка на дереве, которую Мори, дернув за ветку, попытался уронить на голову Фукузаве, часы на городской ратуше, уже отбившие полночь, померкнувшие новогодние гирлянды на темных витринах закрытых магазинов. Никаких оправданий и никаких извинений.  — Ничего не случилось, — сказал ему Фукузава. На плотном хаори оседали снежинки и медлили, прежде чем превратиться в поблескивающие капельки воды. Они не уничтожили очередную банду, не разгромили склад с наркотиками, не сдали полиции вконец разбушевавшуюся группировку. Не обезвредили бомбу, не вырубили точным ударом по затылку заезжего эспера, не украли из обитого железом грузовика медицинское оборудование, ранее владельцами грузовика также украденное. Близость смерти не подогревала чувства, не разжигала желание жить полной жизнью, опасность, идущая по пятам, не толкала на безрассудные действия. У Мори не было никаких оправданий, чтобы качнуться вперед, под бой часов коснуться чужих губ своими, а у Фукузавы — чтобы потянуться к нему и ответить на поцелуй, но они оба поступили так, как поступили.  — Ничего, — согласился Мори и раскинул руки — так любила кружиться милая Элиза, и, когда она была не с ним, он непроизвольно ей подражал. Фукузава смотрел на него, и серые глаза его были не теплее падающего снега. — Ничего плохого. Ничего хорошего. Но Нацуме-сенсей не одобрит. Равновесие, напомнил он себе, но хрупкость этого слова вдруг показалась фальшивой — разве мелочь, недостойная ни памяти, ни упоминания, могла его пошатнуть?  — Мы ему не скажем, — уверенно пообещал Фукузава, заставив Мори восхищенно выдохнуть, почувствовать, как сердце заходится в наивном детском удовольствии от нарушения запрета, а затем твердо добавил: — В конце концов, здесь же ничего не случилось. И первым же наклонился, чтобы поцеловать Мори еще раз.