tales

— Если бы у меня была такая женщина, как вы, — Дазай нещадно фальшивит и едва не падает со стула, — Если бы у меня была такая женщина, как вы, я бы никогда не вышел в окно~ — Лжец, — спокойно отвечает ему Ёсано. Новенькие перчатки неприятно поскрипывают. — И ты переврал слова. Нельзя идти по дороге из грязи и не запачкаться, думает Дазай. Грязь у него на ботинках и на алых туфельках с высоким каблуком — почти одинакового состава и цвета, пусть даже он предпочел бы об этом не знать. Ёсано слишком знакомо держит скальпель, слишком знакомо улыбается тем, кого она лечит, — так, как никогда не улыбается Дазаю; так, как Дазай никогда не улыбается ей. Хрупкое равновесие, подобие перемирия, в котором находятся две бойцовые рыбы, разделенные пластиной стекла. — Ну вот, — тянет он, добавляя в голос как можно больше печали. — Я только хотел предложить вам двойное самоубийство! Если Ёсано упадет из окна четвертого этажа Агентства — или с крыши самого высокого небоскреба Портовой Мафии, — с ней все равно ничего не случится. Если, конечно, в этот момент Дазай не будет держать ее за руку — и за эту честь он отдал бы все украденные у нее же бинты и свое сердце в придачу. — Извини, — Ёсано на него не смотрит, все ее внимание — календарю на стене. На нем некоторые числа обведены маркером: зеленым, черным, фиолетовым. Никогда желтым, и никогда голубым. — У меня на завтра два пациента, никак не могу присоединиться к тебе в твоем хобби. Ее отказ похож на переспелую вишню: будешь неосторожен — и сломаешь зуб о твердую косточку. Дазай смакует эту сладость, как и понимание того, что Ёсано ничего не сказала про упаковку таблеток, которая будто случайно оказались в кармане его пальто (он сегодня пришел не за этим, но глупо было бы упускать возможность). Невозможно не запачкаться, когда внутри у людей так много грязи; Дазай вскрывает их острыми словами, Ёсано — лезвиями; разницы, по сути, нет никакой. Потому-то из всех, кого он встретил на светлой стороне, только Ёсано и может его понять. Только жестокий доктор, великодушный доктор, катастрофа и спасение Агентства. Только Ёсано, которая покупает билеты на каждую энтомологическую выставку, но не выдерживает и десяти минут возле разноцветных стендов. Ёсано сама себе — худший враг, la femme fatale: красная помада, красный лак для ногтей, красная кровь под шелковой кожей без единого шрама. Дазай вышел бы с ней в окно и простил бы ей даже то, что перед самой землей она бы отпустила его руку — попыталась бы отпустить, потому что Дазай бы сжал пальцы на ее запястье с силой, почти способной сломать лучевую кость. Не из ненависти и не из любви, но из ясного, ослепительного в своей чистоте желания показать Ёсано самую прекрасную вещь в мире: неизбежность смерти. Если бы у него была такая женщина, как она, он бы ее без сомнений погубил. Дазай хочет озвучить эту мысль, чтобы Ёсано снова назвала его лжецом, но почему-то не может произнести ни слова.