Будешь сниться

      Шелби наблюдает.       Просторный номер гостиницы в центре Парижа не может не притягивать взгляда. Красный ковёр под ногами, стены с бархатистой текстурой, золотистые колонны и перламутровый потолок, под которым в самом центре болтается люстра. Хотя, «болтается» – неподходящее слово для такой сложной конструкции.       Висит, возвышается, озаряет светом.       Возможно, когда дверь перед Шелби открывается в первый раз, приходит непонимание – почему они сняли именно этот вычурный и безвкусный номер? Но стоит Гарри подвести её к большому окну, как все вопросы улетучиваются. Кажется, что сам Париж смотрит на них.       Широкий проспект, по которому спешат прохожие, оживлённое движение на дороге даже в такой поздний час, и там, чуть подальше, Эйфелева башня.       Шелби знает, что для Гарри эта башня не имеет никакого значения, и он бы остановился в любом отеле, где подают хорошо приготовленные морепродукты, но это важно для неё. Её сердце каждый раз пропускает удар, когда она становится свидетелем такой красоты.       Долгий день плавно переходит в вечер, а Шелби всё ещё наблюдает.       Правда, уже не прекрасный вид или озадачивающую обстановку номера (нет, серьёзно, у этих горе-дизайнеров руки и мозги друг друга через слово понимают?) – всё это меркнет с картиной, предстающей перед её глазами. Картиной, которую позволено видеть только ей.       Люстра не горит. Они щёлкнули выключателем в тот самый момент, когда дверь в гостиничный номер распахнулась во второй раз, впуская припозднившегося гостя. Усталый, с большим чемоданом наперевес – он должен был лететь другим рейсом.       Слово «конспирация» вызывает у всех в этом номере рвотный рефлекс.       Ночник в форме старинного фонаря на прикроватной тумбочке остаётся единственным источником света. Наверняка в нём обычная лампа накаливания, потому что Шелби ощущает тепло. А может это не тепло, а распространяющийся по телу жар, который не получается сдерживать?       Она наблюдает.       В приглушённом свете два тела на кровати кажутся пришельцами из другого измерения, и Шелби уже два раза тянется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это реальность.       В приглушённом свете смуглая кожа Гарри блестит шёлком. Даже не надо оживлять в голове воспоминания или дотрагиваться, чтобы понять, что на ощупь она мягкая и слегка влажная от пота.       В приглушённом свете светлая кожа Мэтта кажется ещё белее.       Шелби ведёт от этого контраста.       Её муж и его... её... их любовник.       Она помнит тот день, когда Гарри пришёл со съёмок с засосом на шее. Виной в его взгляде можно было бы затопить небольшую страну, он сжимал кулаки до белых костяшек и смотрел куда угодно, но только не на неё.       Шелби тогда лишь грустно улыбнулась. С того момента, как муж познакомил её со своим партнером по съёмкам, она знала, что это случится. Вопрос времени. Гарри еще долго продержался.       Кто бы мог подумать, что один неловкий засос приведёт вот к этому? К тому, что сейчас они делят постель, душу, жизнь. Негласная война за Гарри прекратилась, так и не начавшись.       Сейчас идёт война за будущее.       Мышцы на руках Мэтта напрягаются, когда он наклоняется, чтобы прижаться к влажным, просящим губам Гарри.       Гарри выгибается, стремится прижаться ещё ближе, зарывается пальцами в тёмные волосы и стонет. Мэтт усмехается ему в губы, но по тому, как подрагивают его плечи, становится понятно, что он тоже еле сдерживается.       По телу Шелби проходит дрожь. Она лихорадочно облизывает губы. Пальцы ног зарываются в мягкие ворсинки безвкусного — какая разница, если он такой уютный — ковра.       Сердце каждый раз пропускает удар, когда она становится свидетелем торжества красоты. Эйфелева башня, река Ли в Китае во время отпуска, пляж недалеко от Коста-Рики, игрушечный, словно сошедший с картинок в детских книжках, остров Санторини, звёздное небо над головой глубокой ночью, каналы Венеции... Гарри составляет её мир по частичкам, по маленьким кусочкам паззла собирает замысловатую картину.       Гарри приводит в её мир Мэттью Даддарио.       И глядя на них двоих, сердце Шелби пропускает удар за ударом, а потом пускается вскачь, чтобы нагнать упущенное.       Два тела на кровати в свете лампы. Золотистые простыни откинуты в сторону, потому что они бы только мешали. Ноги переплетены, бёдра снова и снова толкаются навстречу друг другу, два крупных члена с налившимися головками проезжаются по напрягшимся мышцам пресса.       Губы на губах, и только тихие стоны.       Пока ещё тихие, пока ещё стараются сдерживаться. Шелби знает, что скоро их предохранители слетят ко всем чертям, и даже толстые стены не спасут соседей от гортанных рыков и протяжных стонов.       Мэтт отрывается от губ напротив и поворачивает голову. Гарри под ним уже не владеет собой, он пьяно смотрит на Шелби и облизывает губы. Мэтт щурится и протягивает руку. Улыбается. Приглашает.       Шелби качает головой.       Наблюдает.       Ночь ведь только началась, она ещё успеет присоединится.