Дети звездного ветра

      — Какого чёрта?!       Айрис делает несколько шагов назад, направляя на напарника пистолет. Дуло неожиданно ходит ходуном, и женщине требуется несколько мгновений, чтобы взять себя в руки.       — Только не стреляй, ладно? — нервно просит детектив… Йель и примирительно поднимает руки. — Я верну это тело, когда найду другое!       Час от часу не легче.       — Что значит: найдёшь другое? — Айрис Уорт снимает палец со спускового крючка, но руку не убирает. Может ли быть, что тело её напарника занял кто-то другой, кто притворяется Вороном? И как это вообще получилось — им же только недавно рассказывали, что боги вселяются только в умирающих. Детектива, конечно, потрепало, но от открытых переломов не отбрасывают коньки!       — Эм… ну… эм… — такой мнущийся и нерешительный напарник выглядит дико. Айрис пытается напомнить себе, что это это не Шон, но выходит плохо: детектив словно помолодел лет на тридцать и теперь напоминает неуклюжего подростка.       Древняя птица не обращает внимания на растерянность собеседницы и продолжает увиливать:       — Понимаешь… меня убили. Я, конечно, бог и залечиваю повреждения тела на раз-два, но выстрел в лоб не могу залечить даже я. А тут вы позвали. И я пришел, но не мог появиться, потому что… ну, я же мёртв, — Ворон разводит руками. — А Ульв меня видел и…       Серый волк ехидно скалится, рыжеволосая женщина скрипит зубами от злости и бросает в сторону зверя:       — Это ты его подговорил!       Волчара рядом кивает лобастой башкой и радостно машет хвостом. Что-то царапается внутри черепа — странное ощущение нереальности происходящего вместе с чётким пониманием, что Айрис больше не нужен переводчик для Ульва. Она просто знает, что хочет сказать волк.       В её мысли грубо врывается паникующий Йель:       — Мне пришлось! Вы звали!       Нет, так не пойдёт. На неё ещё вину за вселение в напарника индейского божка не перекладывали.       — Возвращай Шона! — приказывает она. — Немедленно!       — Э-э-э-э… — растерянный бог в теле напарника выглядит крайне нелепо и даже вызывает жалость. Где-то в глубине души. В глубине глубины души. Айрис Уорт переступает с ноги на ногу, трёт свободной рукой вновь прошитый болью висок и роняет со всей возможной холодностью:       — Только не говори, что ты не можешь.       — Могу, — поспешно уверяет её Ворон. — Сейчас… — он странно размахивает руками, хмурится, и раздраженно выкрикивает: — Да убери свою пушку: я не могу сосредоточиться — это нервирует!       Айрис спохватывается и послушно прячет табельное оружие в кобуру. Её собеседник несколько раз моргает, и…       …шокированным взглядом на неё снова смотрит детектив Ли.       — Ох ты ж… — он поводит плечами, трясёт головой и разминает руки и ноги. Несколько раз крутит перед собой предплечье с наложенной шиной и сдирает фиксатор. — Ничего себе!       Шон сгибает и разгибает совершенно здоровую руку.       — Ничего себе! — повторяет напарник, и его глаза на мгновение темнеют:       — Эй, ну я же говорил, что залечиваю своих носителей! Кстати, спасибо, что разрешил в себе покататься! — преувеличенно радостно выдаёт Йель.       Это выглядит откровенно… шизофренично. Айрис тяжело вздыхает: интересно, а она останется в своём уме до конца этих «покатушек» или нет? Женщина устало трёт рукой лоб и тихо интересуется, обращаясь непосредственно к Шону:       — Так ты действительно разрешил?       Отвечает ей уже снова напарник:       — Думаю, меня облапошили как малолетку. — Он криво и совсем невесело — но как же привычно! — усмехается. — Эта птица спросила, не могу ли я подвинуться.       — И ты ответил… — Айрис, кажется, уже знает, что услышит.       — «Да, конечно, одну минуту». — Детектив Ли закатывает глаза. — Я же не думал, что меня просят подвинуться внутри тела.       Великий Ворон не может не влезть, в мгновение ока меняя Шона до неузнаваемости: от цвета глаз, превращая те в чёрные провалы, до позы — расслабленной, присущей гражданским, а не полицейскому:       — Но вы же сами позвали! — обиженные подростковые нотки напарнику идут не слишком сильно.       Рядом кашляющим лаем заходится Ульв. Это заставляет Айрис в который раз скрипнуть зубами и пригрозить:       — Я оторву тебе голову! — к кому из двух Иных она обращается, непонятно даже ей самой, но отзывается Йель:       — Не поможет, — отмахивается бог и тут же интересуется: — Так, кстати, а что вы делаете в участке? Почему не у меня дома? Там безопаснее же, и вам всё объяснили бы мои гости — не пришлось бы устраивать весь этот цирк.       Айрис в одно мгновение теряет всю свою злость и браваду, невольно сглатывает и бормочет, отводя взгляд:       — А нет больше твоего дома, пернатый…       Теперь каменным истуканом замирает Великий Ворон.       — Что значит «нет»? — тихо спрашивает он, а затем мрачнеет, закрывая глаза. Айрис не осмеливается его потревожить — только тихо и испуганно охает, когда ей под руку ныряет волк. Серый приваливается тёплым боком к ногам и преданно заглядывает женщине в глаза. Та невольно хмыкает, вплетая пальцы в настоящую-ненастоящую шерсть, и терпеливо ждёт.       Минуты тянутся одна за одной — наползают друг на друга удушающей тишиной, прерываемой только шумным дыханием магического зверя рядом. Наконец Шон-Йель открывает тёмные глаза.       — Вот сволочь! — Он раздражённо крутит рукой. — Сволочь-сволочь-сволочь! Я же это место веками лелеял, а теперь на нем даже кукурузу не посадишь — все соки из земли вытянул, тварь!       Он закладывает руки за спину и начинает нервно мерить шагами коридор участка.       — И людей тоже сожрал! Всех, кто был в прямом доступе. — Он трясёт головой — совсем по-птичьи — и Айрис внезапно для себя думает, что Йель должен быть очень голоден. Во-первых, потому что они с Шоном хрен знает когда в последний раз ели, а во-вторых, из-за проклятия. — Чёрт! Интересно, сколько из наших полегло? Я же наверняка не один такой удачливый.       Айрис пожимает плечами.       — Кроме тебя, я никого больше и не видела. — За ногу её совсем не ласково, но и не больно прихватывает зубами Ульв. Айрис исправляется: — О, прости. Если ты здесь, то Бестла жива?       Серый радостно взвизгивает и мельтешит по полу хвостом. Стук разносится в тишине пустующего участка и заставляет невольно поёжиться. Детектив Уорт заключает:       — Ладно. Мы по уши в дерьме, да? — Йель кивает. — Тогда спешить всё равно некуда. Идем, я тебя покормлю: у меня в холодильнике должны были остаться бутерброды, да и… — Айрис хмурится. — Вряд ли кому-то из моих коллег понадобится их обед…       Внутри неприятно жжёт, болит, практически разрывает от страха и горя: нет больше ни понимающего капитана, ни надоедливого Джона, ни ребят из аналитики, ни других детективов — тех, с которыми они ругались, смеялись, советовались, вместе решали дела и бегали наперегонки к кулеру. Секретарши и уборщицы тоже нет — и даже не похоронить… Уорт вздрагивает, вытаскивает мобильник, радуясь тому, что есть связь, но так и не решается набрать маму. Если её семья тоже… Если кто-то из родных… Айрис просто не сможет идти дальше. Не выдержит. Она прячет аппарат в карман и горько усмехается: пока все не закончится — никаких звонков. Так можно представить, что все дорогие ей люди всё ещё живы.

***

      Новое тело жмет, душит, точно накинутая на шею удавка — Йелю тяжело приспосабливаться к привычкам этого человека: вечно прямая спина, галстук, затянутый, как гаррота, неудобные брюки… ну, для Ворона неудобные. Детективу Ли в них, кажется, просто прекрасно.       «Не рассиживайся, — бурчит его носитель, — я просто подвинулся».       Великий Ворон душит смешок: это похоже на раздвоение личности. Или на шизофрению. Слишком странно, слишком непривычно: ещё ни разу он не оставлял сознание того, кто впустил его внутрь, в целости и сохранности. Всегда подавлял, прогибал, подминал под себя. Да и владельцы тел каждый раз находились на грани — Йель просто подталкивал их на тропу духов, к новым краям и новым перерождениям.       «Так вы, оказывается, те ещё сволочи», — презрительно доносится изнутри.       Ворон пожимает плечами. Ну, сволочи, да. Каждый вертится как может, выгрызая себе место под солнцем.       «Только посмей! — рычит в черепной коробке Шон. — Не на того напал! Я тебя вытравлю, как заразу!»       — Я не буду забирать твоё тело, детектив, — тянет он задумчиво. — Ты силён и здоров, у тебя впереди ещё вся жизнь.       Он бы и не вселялся вовсе, но достойных кандидатов рядом больше не обнаружилось, а попасть в мир людей нужно было как можно скорее. Так что тело детектива Ли — что-то вроде попутки: доехать до нужной точки, спасая мир заодно, и выйти, поблагодарив. Ни больше, ни меньше.       На маленькой кухоньке, устроенной для работников участка, Айрис уже практически опустошила общий холодильник, вытаскивая то затянутые в плёнку бутерброды, то разномастные лотки: что-то так и остаётся на столе, а что-то отправляется греться в не нужных теперь никому микроволновках. Йель видит, как нервно вздрагивают у рыжеволосой женщины плечи, как старается она не выдать напряжение и страх. Только избавиться от дрожания рук все равно не может.       — Сколько тебе надо? — она не поворачивается: возится с чужими перекусами, стараясь не смотреть ни на стикеры на коробках, ни на подписи у пакетов.       — Сколько есть — всё моё, — Великий Ворон вздыхает. — Я вечно голодный, помнишь? Никогда не могу наесться. Бери себе, сколько надо… Остальное сожру я.       Йель замолкает, глядя на батарею разномастных блюд, выставленных на стол, и знает: этого будет мало — древний голод скручивает желудок злой, но привычной болью.       «Ни фига себе! — Шон внутри головы звучит удивленно-сочувственно. — Нет, я, конечно, заметил, что ты горазд жрать, но чтобы так… Как же ты живёшь, пернатый?»       — Так и живу: голодно, — он невольно поджимает губы. — Я почти привык. Извини за эти ощущения — я постараюсь есть чаще.       «И меня разнесёт», — неодобрительно хмыкает детектив.       — Не разнесёт — всё в перья уйдёт.       — О чём ты там бормочешь? — Конечно, Айрис не может не заметить его шизофазичные беседы. Она вообще оказалась слишком проницательной человечкой, неожиданно чувствительной к магическому воздействию, но при этом неподатливой — как скала.       — Болтаю с детективом Ли, — Йель криво улыбается. — Могу вернуть его на время, но потом всё равно придётся…       «Да ладно уже, не надо туда-сюда скакать, меня укачивает, — Шон почти смеётся. — Передавай Айрис привет».       — Тебе привет от напарника, — Ворон наконец садится за стол и, вооружившись пластиковой вилкой, подтягивает к себе первый лоток: в нём оказывается рис с курицей в какой-то странной подливе: как будто сначала хотели сделать соус карри, но потом передумали и вбухали туда все обнаружившиеся в доме помидоры. Остро, кисло… съедобно.       — Шон в своём репертуаре, — Уорт вздыхает, разворачивая бутерброд. — Сидите уже так, если вам обоим удобно. А то от этих перемигиваний у меня котелок закипает.       Ну точно одного поля ягоды — неудивительно, что эти двое так хорошо сработались. Где-то в глубине Йель чувствует чужую гордость за детектива Уорт и с наслаждением изучает это чувство: оно наполнено не просто довольством и радостью — в нём кроется удивительная нежность и уважение, ласковое покровительство и твёрдая уверенность, что напарница не подведёт. И пока Ворон препарирует эти чудные ощущения, разговор затихает: слышно только, как они оба работают челюстями да под столом тихо скулит волк. В этой тишине кажется, будто стены сереют и наваливаются со всех сторон, а воздух становится неприятно холодным, и когда обоюдное молчание начинает слишком давить, Айрис не выдерживает:       — Почему Шон, а не я?       Йель как раз наматывает на вилку чью-то вполне сносную пасту в сливочном соусе и совсем не ожидает такого провокационного вопроса. Он замирает, так и не донеся порцию до рта — макароны с противным чвяканьем шлёпаются назад в лоток.       — Эм… — Великий Ворон отводит взгляд. — Ну, ты женщина.       — Ой, только не говори, что богам не хватает сосисочки между ног, чтобы чувствовать свою значимость, — и голос у неё такой ехидный-ехидный, что Йелю кажется: его уже разгадали, а теперь только требуют подтверждения.       — Он был ранен? — пытается Ворон.       Еда теперь и вовсе не имеет вкуса — он напряженно пытается сообразить, как лучше ответить, лишь машинально закидывая в рот кусочки чего-то съедобного.       — А если серьёзно? — в зелёных глазах женщины сверкает странная решимость, и Йель сдается:       — Я… не смог. — Это единственное, что Йель знает. Он просто не смог.       — Не смог что? — уточняет она.       — Пробиться в твой разум. Ты меня звала — держала тут, в этом мире, но дальше я пройти не мог. Только обретался рядом бесплотной тенью.       — И часто это с тобой случается? — Айрис не отпускает, цепко держит внимательным взглядом.       — Не то чтобы… — Он нервно передёргивает плечами. — Первый раз вообще-то.       Внутри грудины скребётся детектив Ли, обещая на голову непутёвого бога все возможные кары, только если тот посмотрит в сторону Айрис как носителя. Йель неожиданно для себя хихикает:       — Твой напарник грозится оторвать мне голову и заставить бегать по двору, как полудохлую  курицу. А потом ощипать и сварить бульон, если я даже подумаю на тебе прокатиться.       Айрис удивлённо моргает, так, словно Йель сказал что-то ужасно странное и совершенно неожиданное. Она настолько растеряна, что Ворон не может удержаться:       — Ты что, не знаешь? — И когда женщина мотает головой, поясняет: — Он любит тебя, Айрис.       Отборный матерный вопль, прозвучавший в голове, заставляет вздрогнуть и выронить столовые приборы из рук. Йель пристыжённо втягивает голову в плечи: выходит, Шон не собирался ей говорить?

***

      Конечно, это представление не может продолжаться вечно: Маркус сгребает её в мощную хватку — сжимает волосы в ладони и сдёргивает со стола на пол: прямо в кровавую лужу, месиво из ошмётков плоти. Бестла не сопротивляется — она вообще не видит в этом особого смысла: всё равно повяжут — так зачем лишний раз надрываться.       — Ты думаешь, я не найду на тебя управу? — её пленитель, по совместительству самозваный бог, недомуж и пережених, злится. Конечно, он будет злиться: Бестла обломала ему такой чудесный план по размножению и покорению этого мира.       — Конечно, найдёшь, — не отпирается она, — на каждую дверь есть свой лом.       А любые зубы можно обточить.       Бестла не блефует: в любом блефе есть расчёт на победу — у неё же и вовсе нет даже надежды. Маркус не дурак — иначе не сумел бы заключить внутри себя столько первобытной силы. И читать он тоже умеет: убитые и съеденные Иные — прямое тому доказательство. А значит, это только вопрос времени, когда он найдёт нужные легенды.       Стоит, однако, попытаться протянуть подольше: дать фору Ворону и его друзьям.       — Вставай! — окрик пробивается сквозь ледяное спокойствие мыслей, а подкреплённый силой рывок вздёргивает на усталые ноги. Бестла чувствует — знает, — что не будь она столь сильно нужна мистеру Вайнбергу, тот бы уже раскатал её по полу в тонкую лепёшку. Она раздроблена, он — зол и безумен, и только призрачно маячащая на горизонте возможность создать собственных, подчиняющихся только ему богов, создать новый мир, «лучше», чем раньше, утопленный в блеске и сиянии Маркуса Вайнберга, не дают тому сорваться.       — Шагай! — её подхватывают под руки, выволакивая из столовой. «Хоть бы доесть дали», — раздражённо бурчит богиня, но не оборачивается. Это тело молодо и полностью пропитано магией — переживёт пару суток без кормёжки.       Конечно же, удобная комната ей теперь не светит — не заслужила: её ведут вниз, грубо стаскивая по лестнице и запихивая в тёмный подвал. В душном, застоявшемся воздухе пахнет ужасающей смесью непонятных ароматов, среди которых только три всегда и везде узнаваемы. Здесь отчётливо пахнет кровью, болью и смертью.       Бестла втягивает их полной грудью.       Её не трогает скрежет ключа в замочной скважине, отрезающий от остального мира: богиня проводит рукой по невидимым потокам и линиям, перебирает их тонкими пальцами, вычленяя отдельные ростки энергий — здесь погибло слишком много Иных, чтобы можно было разобрать всё с наскоку. Это не то чтобы больно… вряд ли у неё может хоть что-то болеть от чужих смертей — разве что погибнут её собственные дети. Смерть Бальдра она же почувствовала, пусть и странно — так, словно кто-то отрезал кусок ледяного сердца. Не больно. Пусто.       И сейчас ей тоже грустно и пусто.       Она вздыхает, словно назойливых мух, отгоняя от себя неприятные воспоминания: они все плоть от плоти её, кровь от крови. Полные дурной силы зимы и северных ветров, пьющие волшебный мёд и танцующие на костях величественного Имира. Забывшие, откуда пришли.       — Я помню, — мертвенный голос взрезает удушающую тишину. И Бестла резко разворачивается, встречаясь с взглядом единственного глаза Хель. Темнота скрывает черты — её недостаточно, чтобы видеть, но в пробирающей до костей тишине слышно, как копошатся трупные черви во второй глазнице представшей перед ней богини.       — Уходи, — одно слово разносится треском молнии под низким потолком винного погреба. — Ты уже достаточно сильно меня разочаровала.       Повелительница мира мёртвых не отступает. Делает несколько шагов вперед, приближаясь и окутывая душным смрадом погребальных костров.       — Послушай…       — Не желаю, — Бестла стоит на своём. Имеет право стоять на своём, очерчивая границы дозволенного старшинством предвечного холода.       — Бестла! — Она подаётся вперед, падает на колени, хватаясь гниющей рукой за замызганный подол платья — вечно живая, вечно мёртвая девчонка с белыми как соль волосами. — Я не приносила клятву!       — Ты вмешалась, — слова вырываются вместе с морозным облаком изо рта. На кончиках пальцев собираются молнии и стекают вниз, на пол, растаявшими капельками льда.       Она качает головой, практически утыкаясь лицом в юбку, и Бестла с удивлением слышит, как Хель… плачет.       — Они достроили Нагльфар без меня. Они ослушались!       И тогда Бестла вплетает в жесткие волосы свои пальцы. Перебирает пряди, ласково оглаживая голову. Хель тоже дитя, пусть и не совсем её — сильное и бестолковое. Расстроенное, разбитое, растоптанное дитя.       — И ты решила податься к этому самозванцу?       — Нет, нет, что ты! — она поднимает взгляд — в темноте совсем не видно лица, только сверкающий холодным светом глаз. — Я вернулась в этот мир, в дом Ворона, но он оказался разрушен, а город — ваш город — будто вымер. Этот самозванец забрал и моих мертвецов тоже! И я пошла вслед за тобой. А ты…       — А я оказалась здесь, — Бестла качает головой. — Прости меня, дитя, я ошибалась. Ты пошла в породу отца.       Улыбку на лице собеседницы Бестла тоже не видит — только слышит, как трескается от усилия мертвая кожа.       — Что мне делать? Что нам теперь делать? — она шепчет, так и не поднявшись с пола. И Бестла спускается к ней, расплёскивая вокруг себя окровавленный подол платья, берёт лицо в руки, не гнушаясь ни человеческой части, ни чудовищной, и шепчет, вперившись в неё острым взглядом:       — Ты должна найти Великого Ворона. Ищи Ульва — ищи мою силу — он приведёт. Найди детективов: Айрис и её Шона. Соберите вместе остальных — тех, кто ещё здесь, тех, кто ещё жив. Поднимите против Маркуса армию.       — Но тогда… мы начнем Рагнарёк. — Хель не пытается высвободиться, только легко качает головой: она не может смириться, что время вышло.       Бестла хмыкает:       — Его начали не мы. Не ты ли говорила, что Нагльфар уже построен?       — Я, — она почти шепчет.       — Поэтому слушайся меня, дитя: найди оставшихся в живых, призови тех, кто ещё не явился в этот мир. Используй мою силу, используй Ульва, если потребуется.       — А ты?       — А что я? — Бестла смеётся. — У меня целый винный склад тут — не соскучусь.       Хель наконец улыбается. Лезет в складки своего балахона и вытаскивает на свет сигаретную пачку: Бестла едва различает её очертания, но узнаёт — спасибо любившей курить Лизе Харпер — и благодарно принимает подарок.       — Спасибо.       Хель кивает и тает в руках. Рассыпается пригоршней серого пепла, а на границе слышимости снова стучат друг о дружку щиты и стонут умирающие. Бестла остаётся в одиночестве. Выбивает из принесённой пачки сигарету и совершенно привычно, как делала десятки, сотни раз до этого, поджигает её от заискрившихся молниями пальцев.       Горький дым так же привычно дерёт горло. Через две затяжки тело расслабляется, а мысли приобретают кристальную ясность — не то чтобы на неё действительно действовал никотин, но на человеческое тело — да.       Мир умирает. Барон Самеди был тысячу раз прав: им некуда и незачем будет возвращаться, даже если они сумеют победить Макруса Вайнберга. И тот тоже это знает — или чувствует? — смерть и отчаяние разливаются в воздухе. Именно поэтому он приволок Бестлу в свое логово. Именно поэтому не убил.       После Гибели Богов ему придётся начинать всё с начала. А созидать, похоже, этот самозванец так и не научился.

***

      Мир вокруг совершенно внезапно начинает отплясывать в дичайшем ритме, и у Айрис с трудом получается поспевать за ним в такт. Йель — в облике её лучшего друга и напарника — сморозил какую-то чушь, а потом, видимо, осознал всю степень своего идиотизма и решил развить бурную деятельность, чтобы отвлечься. Или отвлечь саму Айрис — тут уж не очень понятно, да и, честно говоря, ей не очень хочется понимать. И так случилось слишком много всего за эти несколько дней.       Именно поэтому она берет паузу: идёт в туалетную комнату и подставляет голову под кран с холодной водой. Волосы сразу намокают, тяжёлыми ржавыми волнами стекая по обе стороны от лица. Детектив Уорт с силой проводит по ним руками, стремясь собрать всю пушистую массу и хоть как-то привести в порядок — получается не очень.       Капли воды падают за шиворот, когда она откидывает шевелюру назад и выходит. Теперь в раздевалку, к шкафчикам, сменить одежду — помятая рубашка оставляет желать лучшего. Прямо под дверью её встречает Ульв: тыкается мокрым холодным носом в руку и семенит рядом.       Она споро переодевается и привычно открывает шкафчик напарника: захватить шмотки и ему. Рука останавливается на половине движения: Айрис практически раскопала смену для Шона — и раньше бы просто отнесла ему сменную рубашку, но теперь она не знает, как поступить. Тупо смотрит в металлический зев личного шкафчика и не может решить. Волк рядом задумчиво ворчит, предлагает всё же взять с собой сменку: если не Ворон, то детектив Ли точно оценит. Айрис кивает его замечанию, забирает всё нужное и захлопывает дверцу. Железный лязг всё ещё неприятно бьёт по ушам, когда Айрис разворачивается, едва не сталкиваясь с низенькой фигурой в плотном сером балахоне.       От усталости мозг практически не соображает — Айрис даже не вскрикивает: роняет добытую одежду и в одно мгновение выхватывает пистолет и отточенным движением направляет его на противника.       Выстрел звучит подобно раскату грома. Тёмная густая кровь брызгает на стену позади, а незнакомого вторженца откидывает назад.       — Стриженые яйца Локи! — кричит удивительно знакомый девичий голос. — Ты всегда такая психованная, а, сестричка?       Теперь Айрис выпускает из рук уже пистолет: тот с грохотом падает на пол и чудом не стреляет ещё несколько раз. Детектив Уорт подбегает к своей невольной жертве, пытается задрать капюшон: она стреляла чётко в голову, а посетительница не дёргалась, — поверить, что пуля прошла по касательной, практически невозможно, но раз пострадавшая ещё дышит, двигается и говорит, то, вероятно, всё не так страшно, как кажется.       — Не смотри! — почти рычит эта богиня — чёрт побери, богиня! — и выдирает капюшон из загребущих ручонок Айрис. — Не надо.       — Прости-прости, — Уорт шепчет глупости: какое, к чертям собачьим, «извини», когда расстреливаешь кому-то случайно голову.       И, конечно же, шум не остаётся незамеченным: Йель появляется буквально спустя несколько минут. Замирает на пороге, застывает с открытым ртом — Шону очень не идёт это выражение лица — и, наконец, придя в себя, выдавливает:       — Ты зачем в Хель стреляла?       — А на кой чёрт она подкрадывается?! — Айрис не выдерживает: вскидывает голову и смотрит на Великого Ворона, стараясь передать одним своим взглядом ярость, гнев и негодование.       — Я не подкрадывалась. Я шла на след магии Бестлы, — возмущается она. — Успокойся, сестрёнка, ты не причинила мне вреда.       Айрис уже совсем ничего не понимает. Она откидывается на пятки и закрывает лицо руками. Хочет исчезнуть.       — Чего тебе? — грубовато интересуется Йель у богини — Айрис глаз не открывает, просто слушает их голоса.       — Мать Первых Богов послала. Сказала найти вас. Собрать армию, — она прерывается на какие-то манипуляции: достаточно долго слышно одно лишь шуршание ткани, а после глухой стук. — Мы должны выступить против этого бога.       — Где она? — уточняет Йель, и Айрис прислушивается: её этот вопрос тоже интересует.       — Сидит в винном погребе, курит, — Хель устало вздыхает. — Маркус хочет свой пантеон, так что Бестла пока в относительной безопасности.       — Пантеон? — невольно переспрашивает рыжеволосая женщина, отнимая наконец руки от лица и разглядывая своих собеседников: задумчивый Ворон стоит сложив руки на груди и облокотившись о косяк. Хель всё так же прячется за складками балахона — Айрис не смогла рассмотреть её у Йеля дома, не может и сейчас. Капюшон её наряда настолько глубокий, что видно только тонкую полоску бледного подбородка и несколько серебристо-белых прядей волос.       — Ага, — откликается Хель. — Бестла уже однажды подарила этому миру асов. Этот самозваный бог хочет повторить успех.       — Эм… вы хотите сказать, что Маркус хочет, чтобы ему фактически нарожали богов? — Её предположение настолько абсурдно, что в первое мгновение Айрис не верит, когда Йель кивает, а потому она так и продолжает сидеть с широко распахнутыми глазами.       — Ну да, — Ворон фыркает, — а как ещё себе обеспечить лояльность будущего окружения. Не завоевывать же ему доверие других богов, людей и Иных.       Тихое шипение, больше похожее на пар, выходящий из подожжённого полена, доносится со стороны Хель. Детектив Уорт встряхивается, пытаясь собрать мысли в кучу и стараясь не слишком зацикливаться на издаваемых повелительницей мира мёртвых звуках. Особенно потому, что они откровенно пугают.       — И… что вы в связи с этим собираетесь делать? — осторожно интересуется Айрис.       — Бестла хочет собрать армию, — откликается Хель. — Я отдам ей своих мертвецов.       — Но вы же говорили, что Смерть не имеет права вмешиваться… — В поисках поддержки Айрис бросает взгляд на Йеля, но тот только качает головой. И Айрис практически выкрикивает: — Вы сами говорили, что тогда мир погибнет!       Великий Ворон хмурится:       — Мы так старались его остановить, так стремились оттянуть неизбежное, мы так прикипели к собственным человеческим шкурам, что не заметили очевидного: Маркус с самого начала вмешался в извечный порядок вещей.       — И… что это значит? — Айрис хочет и боится услышать ответ, смотрит во все глаза на Йеля, но ответ приходит с другой стороны:       — Этот самозваный бог не хочет править осколками разрушенной империи. Он хочет новую, свою собственную. — Хель тянется рукой к руке Уорт, обхватывает её ладошку своей, ледяной, и крепко держит. — Мир бьётся в агонии, сестрёнка. И мы не можем это остановить.       Рядом невесело смеётся Ворон:       — Зато можем возглавить.