Дети звездного ветра

      Тяжёлые тёмные волны омывают босые ноги. Йель теперь более чем полностью уверен, что это не вода, а настоящая кровь: удушливый густой запах поднимается от зеркальной глади озера, забирается в ноздри, не даёт нормально дышать. Под ступнями не песок — острые осколки человеческих костей. А вместо мягкого ила на дне — ошмётки разлагающейся плоти.       Ворон провожает взглядом набегающие на берег волны. Сделаешь шаг вперёд — утонешь в кровавой жиже. Он пытается развернуться и уйти, но древняя сила привязывает его к этому месту. Не даёт пошевелиться — только смотреть, смотреть, смотреть. На карминно-красные волны и молочно-белые кости.       — Какая встреча!       Он вздрагивает и всё же разрывает удушливое, цепкое марево наваждения, оборачивается. Прямо перед Йелем, на гладком, отполированном временем и кровью камне, восседает тонкая фигурка, закованная в тяжёлый самурайский доспех. Из-под закрытого шлема виднеется только острый подбородок да мягкие губы.       — Атэ? — Слова едва слышны — больше похожи на шёпот, на ветер и случайный треск.       — Он самый, о Великий, — кицунэ улыбается, подбирает под себя ноги, устраиваясь на плоском камне по-турецки, но шлем не снимает. — Скучно тут у тебя.       Йель пожимает плечами.       — Это не мир мёртвых — это его граница. Здесь всегда тихо и спокойно. Иногда вендиго только забредает.       — Это такой высокий ходячий нескладный труп? — лис склоняет голову, а в голосе начинают звучать нотки удивления. — Он тебе нужен был?       — Он никому не нужен, — тихо выдыхает Йель, — иначе давно бы ушёл за грань.       — Значит, ты не обидишься за то, что я его того?.. — Атэ проводит пальцем по собственному горлу.       — Не обижусь. Но он вернётся.       — Это ничего. Не всё же мне тут медитировать, — мягкая, почти нежная улыбка превращается в хищный оскал. — Ты же меня не выгонишь, а, Ворон?       — Не выгоню, — Йель вздыхает, — конечно нет. Я не знал, что ты… тут. Иначе навестил бы.       — Я был у своих. У Эммы, — лицо Атэ — по крайней мере та часть, что видна — напрягается, как и его голос, — мне не понравилось. Стал искать куда податься. Вспомнил про тебя. Про нашу дружбу. Решил заглянуть.       Йель вздрагивает: неприятный холодок пробирается в самое сердце, стискивает его своей грубой лапой. Неожиданно для себя Ворон кашляет.       — Ты здесь давно? — горло неприятно дерёт.       Кицунэ пожимает плечами:       — Откуда мне знать? Здесь нет времени.       Неприятная и очень страшная догадка проскальзывает в сознании, цепляется за его острый край и падает, срываясь уже с языка, попыткой уточнить:       — И я тебя сразу не увидел, потому что…       — Именно, о, Великий, — перебивает лис и душит смешок. — Ты умирал.       Память возвращается настоящим цунами, взрывая голову сотней образов, осколков картинок и громких звуков.       Вот он несётся среди десятка других богов, подгоняет и себя, и своих спутников: они не имеют права не успеть.       Врывается в распахнутые двери мэрии.       Идёт, уже человеческими ногами, по хрустящему как снег стеклу.       И так тихо — тревожно тихо — что он слышит, как заполошно стучит его собственное птичье сердце.       Последователи… рабы нового «бога» уже там, и они не собираются сдаваться.       Драка больше похожа на побоище, потому что кукловода — того, кто даёт марионеткам силы — нигде нет. Йель не чувствует его. Как будто Маркус Вайнберг испарился или… никогда здесь и не был.       Ворон пинает очередную дверь, отчего та широко распахивается и стукается о стену.       Внутри он видит девушку, даже девочку — ей от силы лет четырнадцать. Она смотрит большущими тёмными глазами на того, кто посмел нарушить её уединение. Лезет рукой в широкий рукав серого балахона…       А потом гремит выстрел.       — Мне очень жаль, — лис говорит так ровно, что становится понятно: ему очевидно наплевать.       Йель вздыхает и присаживается прямо на тихо шуршащий костный песок. Подтягивает штанины, чтобы удобнее сложить свои длинные, совсем нескладные ноги, и бормочет:       — Это было хорошее тело. Четвёртое, но самое лучшее. Выносливое, сильное, трудноломаемое.       Атэ снова невесело усмехается:       — Дырка во лбу сломает кого угодно.       Ворон невпопад кивает. Просеивает через пальцы мелкие осколки и слушает их истории. Кости любят поговорить. Главное — уметь их слушать.       — Я… — Йель запинается, — слушай, лисёнок, я… найду тебя. И похороню. По твоему обычаю. Ты сможешь пойти дальше.       Атэ цокает языком.       — Себя похорони, Ворон, — он звучит зло, — а меня в покое оставь. Я у Эммы дерьма нажрался — спасибо, не надо больше. Лучше тут посижу, вечность помедитирую да этого праздно шатающегося ушлёпка ещё бесконечное число раз ушлёпаю.       — Но…       — Найдёшь тело, — снова перебивает он, — хоть в мусор выкинь, но не хорони «по моему обычаю». Обещаешь?       Йель молчит, не понимая такой отчаянно-злой просьбы. Смотрит внимательно на Атэ, но не может с собой совладать, чтобы дать ответ. Видимо, по мнению кицунэ, молчит он слишком долго. Лис дёргает уголком губ и тянется рукой к шлему. Ворону хватает нескольких мгновений понять, что это не Атэ натянул свой головной убор так, что закрыл козырьком лицо — это личина сломалась у кончика носа, открывая губы и подбородок. И если сначала Йелю непонятно, почему кицунэ не выкинул её совсем, то когда Атэ открывает лицо, остаётся лишь молча поджать губы.       Смазливую раньше мордашку не узнать: рассечённая кожа, сквозь лоскуты которой проглядывают кости черепа, и начисто содранный до мышц лоб заставляют вздрогнуть. Атэ снова дёргает уголками губ и монотонно продолжает, прикрывая чудом уцелевшие веки:       — С меня сбили шлем. Ну, как сбили, — он пожимает плечами, — сдёрнули чёртовыми щупальцами с присосками. Пока нашел, пока снова напялил… получил по роже. Так странно, — он вертит в руках бесполезную, как оказалось, железяку, — моё лицо всегда было предметом спора, торга или ненависти. Слишком нечеловеческие черты. Слишком красивый. А теперь, в посмертии — нет.       — Мне жаль, — Йель не может оторвать взгляд от изуродованного лица и не знает, кого благодарить за то, что Атэ не смотрит в ответ.       — А мне не жаль, — кицунэ распахивает веки, — я наконец-то свободен, Ворон. И от себя тоже. Только, знаешь, месить кишки каких-то монстров весело первые раз пятьсот. Потом ужасно хочется спокойствия. Чего-то… — он улыбается всё ещё порочно-красивыми губами и протягивает руку, обводя ей всё вокруг, — такого.       — Я тебя понял. — Йель кивает. — Мусорки не обещаю, но ничего традиционного.       Его собеседник заливисто смеётся, запрокинув голову и хлопая себя ладонью по бедру. Шлем падает вниз, поднимая вокруг себя клубы костной пыли. Кицунэ утирает ладонью выступившие слёзы и, наконец отсмеявшись, возвращает своё внимание Ворону.       — Умеренно нетрадиционное, о Великий. — Атэ дёргает уголками губ. — А вообще… Эмма сказал кое-что. Мир умирает. Это… правда?       Йель поджимает губы и кивает.       — Правда.

***

      Бестла открывает глаза: светло-серый потолок встречает её совершенно безразлично — впрочем, как и положено потолку. Она тихо выдыхает, выпуская морозное облачко изо рта — чувство дежа вю накрывает с головой — Лиза, приютившая в своём теле древнюю богиню, уже однажды оказывалась в подобной ситуации. Все воспоминания о том времени подёрнуты дымкой, будто бы Бестла смотрела на мир сквозь тонкий лед — вот оно, рядом, только руку протяни — но неизменно наталкивалась на непроницаемую стену. Это неприятно, но не настолько, как незнание, куда её приволокли. Богиня пытается дотянуться до Ульва и понимает, что не может: ей не даёт это сделать сгусток силы, оплетающей это место. Чувство дежа вю усиливается. Только в этот раз густая тёмная энергия незнакомо-знакома: это не Ворон, не кто-то из тех, с кем она прошла сотни веков бок о бок. Это тот, кто охотился за ней месяцами, желая сожрать.       А теперь передумал.       Вокруг неё — просторная комната с огромной, просто королевских размеров кроватью. Это могло бы быть очень смешно: слишком уж очевидно, зачем её сюда притащили — но никого рядом не наблюдается. Неужели Маркус Вайнберг — о, она точно оказалась в его доме, никаких сомнений: так сильно здесь всё пропиталось его чернотой — боится? Или у него есть ещё какие-то планы?       Она откидывает одеяло, спускает ноги с большой мягкой кровати, чтобы с удивлением и недовольством обнаружить себя одетой в белоснежное платье: мягкая шерсть струится по ногам, охватывает талию, на которой уютно разместился широкий плетёный пояс, и обнимает грудь, нежно, точно руки любовника. Бестла опускает взгляд на руки и тихо смеётся: широкие рукава покрывает кроваво-красная руническая вязь. Такая же вьётся и по подолу. Очень характерная руническая вязь — тот, кто её поймал, либо слишком сильно любит символизм, либо считает эти элементы необходимой деталью всего происходящего.       Конечно, он ошибается: белый совсем не обязательный цвет, а руны вообще отдают чем-то славянским — ни дать ни взять Ворогуша расстаралась. Её новая одежда больше походит на нижнюю рубаху, что надевали девы её народа зимой. Древняя богиня зимней стужи и вечного мёртвого льда вновь позволяет своим губам растянуться в улыбке: о, этому наглецу ещё придётся на своей шкуре испытать всю глупость своих действий. Осознать цену ошибки. Недаром она та, кто привёл суровых людей севера сквозь зло изначальных ветров и опасность вечных битв. Недаром она…       Дверь распахивается так резко и неожиданно, что Бестла подскакивает на кровати — задумалась, непозволительно задумалась, — хотя, если судить по выбранному наряду, убивать её точно не собираются. По крайней мере, в ближайшее время.       — Господин желает вас видеть! — Тщедушный человечек, закутанный в странный плащ, пытается звучать твёрдо и непреклонно, но первозданный лёд ему не обмануть.       — У твоего «господина», — Бестла специально насмешливо выделяет голосом последнее слово — показать своё отношение и дать понять, что она не боится, — есть имя?       Человечек вздрагивает, и богиня не может не рассмеяться — уж кого-кого тут опасаться должен этот смертный, так точно не своего самозваного бога, пусть его тёмной и злой силой пропитан, кажется, каждый уголок этого дома. Но она пришла в этот мир раньше. И не позволит так бездарно легко себя подчинить.       — Н-нет, — посыльный дрожит как лист на ветру, источает волны страха, но пытается надеть маску хозяина положения. Что ж… это будет забавно.       — Нет? — Бестла хмыкает. — Вот и узнаем, как оно обстоит на самом деле.       Она, не стесняясь собственной мощи, поднимается на ноги, позволяет холодным ледяным цветам распуститься на полу под ступнями и отрастить стебли прямо к башмакам её конвоира.       Бестла не дура — как сказали бы современные люди — она прекрасно понимает, что в одиночку, без куска своей сущности, без полной чаши магических сил — ей не тягаться с Вайнбергом. Да и воссоединившись с Ульвом — тоже не тягаться. Глупая-глупая Лиза считала иначе. Впрочем, что с неё взять? Она никогда не видела богов, не жила среди них, и вся нежданно-негаданно доставшаяся ей мощь казалась невероятной. Неудивительно, что она переоценивала себя… Их. А вот Бестла этой ошибки не допустит.       — Веди, — богиня останавливается точно напротив человечка, опаляя того ледяным дыханием северных ветров. Приказывает, точно это она хозяйка положения, и не может не радоваться, когда на её повелительное «веди!» откликается самое нутро этого посвящённого иному богу существа. Она старше. Опытнее. Они еще потягаются.       Сопровождающий молча проводит её по пустынным коридорам, нигде не задерживается, не дает обуви — неужели ее пленители думают, что отсутствие башмаков может удержать бесконечную зиму — до тех пор, пока не выводит её к лестнице. В столовую, — понимает Бестла, когда видит тяжёлый стол красного дерева, заставленный разнообразными блюдами и напитками.       Вокруг на таких же тяжелых стульях сидят, — Бестла фыркает, — предатели: Ворогуша, Оркус, Фебруус, Кем-ур, Мот, Барастыр — все те, кого сегодня так незаслуженно забыли. А вот одного из гостей она здесь увидеть не ожидает.       — Ты меня разочаровала, — голос звучит, отражаясь от высоких потолков, и заставляет всех присутствующих вздрогнуть. Особенно ту, к которой богиня и обращается: — Ты знаешь, что делают в суровых землях моего народа с такими, как ты, правда, Хель?       Та снова вздрагивает, поворачивает свою голову к Бестле, открывая изуродованную временем и тленом половину.       — Я рад, что ты к нам присоединилась, — Вайнберг — куда же без него — поднимается из-за стола, — мы ждали только тебя.       — О, — Бестла притворно смущается, — не могла же я не прийти на собственную свадьбу, верно?       Маркус Вайнберг не удивляется: вряд ли он думал, что богиня, не догадается, что он тут пытается изобразить. Но самозванный бог молчит, почтительно отодвигает ей стул, приглашая сесть.       Бестла окидывает его насмешливым взглядом, падает на стул и придвигает ближайшую тарелку — кажется, из золота — что за бахвальство!       — Только выбор приглашения у тебя подкачал, женишок, — она споро накладывает себе в тарелку разной еды. — Люди давно уже не бьют понравившихся женщин по голове и не тащат после этого к себе в пещеру. Не протыкают их друзьям грудь, не размазывают мозги этих друзей по стенам. Мне, знаешь ли, обидно, женишок.       — Не думаю, что ты бы согласилась появиться здесь добровольно, — Маркус возвращает ей её же ехидство, — а мне нужна твоя сила.       — Так что же не вырезал мне сердце и не сожрал его, а? Получил бы всю силу до капли.       — Не притворяйся глупее, чем ты есть. — Он смотрит на неё холодно и прямо. — Я бы сделал это до того, как узнал, кто ты есть на самом деле. В новом мире — моём мире — править в одиночку будет слишком утомительно. Поэтому мне ни к чему растрачивать столь ценный ресурс.       — О, я знаю, — Бестла усмехается, чувствуя лихой азарт, — мне будет интересно посмотреть как ты его возьмёшь.       Она поднимается из-за стола, одним движением сгребая все стоящие рядом тарелки, не слишком беспокоясь о том, что что-то упадет и разобьётся. Усаживается сверху, только задрав скатерть, и широко разводит ноги, не беспокоясь ни о десятке зрителей, ни о каких-то приличиях.       — Что ж, бери, мой господин. — Бестла смеётся и смех её больше напоминает раскаты грома. — Я вся твоя.

***

      Ужасная головная боль сводит Айрис с ума. В какой-то момент ей даже кажется, что именно она её и разбудила — на обломках вороньего дома, покрытую пылью и штукатуркой. Шон обнаруживается рядом: у него неестественно вывернута правая рука и все лицо в ссадинах, но он выглядит куда как лучше того, что осталось от божественных аватаров, — она глядит на торчащие из-под плит фрагменты тел, на пробитую балкой грудь Дриопы, на чьи-то мозги, неприятной серовато-розовой желейной массой стекающие по остатку стены. Женщина вздыхает: что ж, по крайней мере, её напарник дышит.       Айрис осторожно прикасается к его виску, и кончик пальцев простреливает, будто молнией. Шон открывает глаза мгновенно. Резко садится и стонет сквозь зубы, придерживая покалеченную руку.       — Я думал: допрыгались. — Его голос скрипит, царапает стенки черепа изнутри, и Айрис шумно выдыхает через нос.       — Я тоже. — Сама она звучит ничуть не лучше: болезненно тихо и сипло. Детектив Уорт прокашливается: — Но, похоже, нам повезло. Я отвезу тебя в больницу. А потом…       Что «потом», Айрис не может даже представить.       — Сначала в участок. — Ли непреклонен. — Нам нужно проверить, что там. Остался ли кто-то в живых и…       — Да, — Айрис кивает. Ей и самой важно узнать, что произошло с коллегами, с участком, с этим чёртовым миром, пока они валялись в отключке. — Но твоя рука…       — А что рука? — Ли фыркает. — Закинусь викодином, — у меня всегда запас в бардачке, — ты меня перевяжешь — и вперед.       Женщина качает головой, но спорить не собирается: её напарник — взрослый мальчик, сам справится со своими болячками. Она только поможет ему встать и сделать импровизированную шину из обломков стола и каких-то обрывков ткани: наверное, остатков скатерти или штор — тут уже не понять. В машине — удивительно нетронутой — действительно обнаруживается викодин, и Шон начинает выглядеть куда как лучше после двух таблеток этой гадости.       Айрис осторожно выруливает на дорогу и наконец-то осознаёт, что за то время, пока они валялись на обломках и собирали себя в кучу, так никто и не приехал: ни спасатели, ни полиция, ни пожарные. Город в целом выглядит вымершим: пустые улицы, дома, в которых не горит свет, и гнетущая тишина: не слышно даже надоедливых птиц, только ветер гуляет между домами.       — Что за чертовщина? — первым голос подает детектив. — Мы что, умерли?       — И у нас одно посмертие? Ни за что не поверю, — Айрис душит нервный смешок. — Я уверена, что должна оказаться в ирландском пабе, выплясывающей на барной стойке под какую-то похабщину вроде «Пей сидр, Лау!»       — Тогда это, может, чистилище? — не унимается Ли.       — Опять своих «Суперов» пересмотрел? — она встряхивает головой. — Нет, это наш чёртов Нью-Йорк, только…       — В нём никого нет, — заканчивает за неё напарник.       Они едут по пугающе безжизненным, льдисто-серым, омертвевшим в одно мгновение улицам родного города. Айрис не видит смысла придерживаться правил дорожного движения, хоть по привычке несколько раз притормаживает на перекрестках и пешеходных переходах, прежде, чем они добираются до знакомого здания из красного кирпича. Детектив Уорт даже не замечает, что задерживает дыхание, открывая автомобильную дверь. Точно собирается нырнуть в океанскую глубину, а не выйти наружу, под моросящее дождем небо.       Участок так же пуст: они идут по коридорам, гулко отражающим их собственные шаги, и не могут поверить в происходящее. Нет абсолютно никого и ничего — даже трупов нет. Проходят до кабинета капитана: там в раскрытую дверь видно, как мерно горит экран компьютера.       — Знаешь… — Айрис ближе придвигается к Шону. — Мне страшно.       Он берёт её за руку, обхватывает маленькую холодную ладошку своей, прячет и греет, и женщина слышит, с каким трудом даётся ему ответное признание:       — Мне тоже.       Что ж, если даже сильный и храбрый детектив Ли — тот, кто успокаивал и поддерживал сначала растерянную стажёрку, а потом и свою напарницу — говорит, что ему страшно, то дела хуже некуда. Именно поэтому Айрис тихо зовет:       — Йель.       Шон смотрит на неё недоуменно, и она снисходит до пояснений:       — Мы же его шаманы. Я не знаю, у кого ещё просить помощи. — А затем повторяет уже громче: — Йель!       Долгие минуты удушающей тишины ничего не происходит. Айрис повторяет имя бога ещё несколько раз, ей вторит напарник, и они все больше и больше уверяются, что их бросили на произвол судьбы, когда в отдалении — на нижних этажах — раздаётся грохот и цоканье. Оба детектива напрягаются, выхватывают оружие, ожидая нападения, но через несколько мгновений из тёмной глубины коридора выныривает знакомый серый волк.       — Ульв?! — Айрис чувствует, что еще немного — и подпрыгнет от счастья. Впрочем, зверюга не останавливается: в несколько прыжков преодолевает разделяющее их расстояние, сбивает детектива Ли с ног и со всей силы впивается тому зубами в плечо, а затем отскакивает и гавкает.       — Какого чёрта?! — Напарник зажимает рану — и так грязная рубашка теперь ещё начинает пропитываться кровью. — Ты что сделал, тварь?       Ульв не реагирует. Смотрит внимательно только на Айрис и снова гавкает. И что-то внутри отзывается на этот звук. Рыжеволосая женщина, не веря самой себе, понимает, что волк требует от неё снова позвать Ворона.       — Не злись, — неожиданно говорит она напарнику, — это, похоже, было жертвоприношением.       В сознании что-то отдалённо шепчет про кровавые жертвы, которые приносили Майя и Инки своим богам, про скальпы бледнолицых, развешенные в качестве трофеев в индейских деревнях на этом побережье. Айрис еще спросит с пернатого за эту кровь, но то будет потом — а сейчас она набирает полную грудь воздуха и выкрикивает в пустоту что есть мочи:       — Йель!       И снова не происходит ровным счётом ничего.       Айрис раздражённо трясет головой, подает Ли руку, помогая встать, одновременно с эти вспоминая, где найти аптечку и ключи от оружейной, когда напарник неожиданно замирает, моргает несколько раз и интересуется не своим, но очень знакомым голосом:       — Ты меня звала?

***

      Кровь стекает по внутренней стороне бедра густыми красными дорожками, пачкает подол белоснежного платья, и Бестла заливисто смеётся, откидываясь прямо на стол, разводя ноги ещё шире, приглашая. Маркус смотрит на бледную кожу, исчерченную теперь тёмными знаками чужой силы. Вайнберг не был дураком: не стал рисковать собственным мужским достоинством — приказал сделать это одному из прислужников. Попытался потребовать от одного из богов, но те не согласились, и теперь стало понятно почему: несчастный оскоплённый человечек катается по полу, истекая кровью.       — Ну, что, мой господин, может, теперь ты опробуешь свою новую жену? — Она смеётся, заливисто хохочет, запрокидывая голову. Её не смущает ни нагота, ни похабная поза с широко раскинутыми ногами. Она ухмыляется, приглашая на верную смерть.       Маркус не смотрит ни на корчащегося в его ногах человека, ни на волнующуюся серую массу своих последователей: те словно только и ждали, когда их позовут — выступили из тени, зашевелились, точно приливная волна, зашуршали подолами мантий. Вайнберг смотрит только в льдистые глаза Бестлы, хмурится, поджимает губы и роняет:       — Следующий.       — И не жалко тебе их? — богиня с интересом склоняет голову. — Или думаешь, зубы после первой попытки втягиваются?       Никто из людей подходить не спешит, и Маркус Вайнберг дёргает их своей силой, заставляет переставлять ноги, притягивает к распластанной на столе Бестле. Та только ёрзает, устраиваясь поудобнее, закидывает за голову руки и прикрывает глаза. Её губы растягиваются в улыбке, когда дрожащие руки охватывают крепкие молочные бедра, а вялый член начинает толкаться возле сосредоточия женственности — ошметки плоти предыдущего неудачника на белой коже явно не способствуют возбуждению.       Клацающий звук разносится по столовой, а за ним следует визгливый крик. Кровь снова орошает бёдра, и Бестла приоткрывает один глаз — Маркус, напротив, поджимает губы ещё сильнее, стискивая зубы — кажется, что еще немного — и челюсть не выдержит напряжения.       — Ты рожала. — Он чувствует, как на лице ходят желваки, а жилка на виске бьётся все сильнее.       — И что с того? — Бестла не боится его гнева: лениво шарит рукой повыше, нащупывает куриную ножку и с удовольствием вгрызается в неё зубами.       — Как тебя… — слова не приходят сами собой, застревая в сжатом гневом горле. Но своенравная богиня помогает:       — Оплодотворяли? — она облизывает губы, собирая языком жирный сок. — Как и любую другую женщину: пришел мужчина, вложил свой меч в мои ножны — и я зачала.       — Ты врёшь.       Это очевидно: заляпанные кровью ноги, испорченное платье и густые красные капли, стекающие со стола — прямое тому доказательство.       — Как я могу врать моему мужу и господину? Это предосудительно. — Она хмыкает и выпрямляется, вытирая рот рукавом свадебного наряда. — Только напомни мое имя, о мой муж и господин.       Маркус Вайнберг молчит, позволяя Бестле продолжить свой монолог:       — Народ, ушедший дорогами вечных битв, называл меня Матерью Первых Богов. А знаешь, кто ходил по земле до того, как на неё ступили боги?       Она хищно улыбается, опускает руку вниз, чтобы собрать стекающую по бедрам кровь, и с наслаждением облизывает пальцы.       — Чудовища.