Своё

Мы жили с Антоном в двухкомнатной, просторной и чистой квартире. Я любил минимализм, а Антон вечно расставлял на полках игрушки, цветы, всякие безделушки. Поначалу, мне это дико не нравилось, можно даже сказать раздражало, но через время, месяца через три, я привык и даже сам иногда тащил домой безделушки.        Но балкон, ах, этот балкон был нашим местом единения. Там было все, как хотели мы оба — ведь там мы проводили достаточно много времени. Там был мой кабинет и студия Антона, он увлекался фотографией, причём у него довольно неплохо получалось, он часто устраивал фотосеты, даже иногда делал фотографии меня. Знаете, такие фотографии, которые рассматриваешь и думаешь «Когда он успел?». Именно таких у нас был целый альбом. Черный альбом с крафтовыми страницами, на лицевой части альбома черно-белая фотография — мы сидим в кинозале, и Антон случайно сфотографировал нас со вспышкой, на лицах гримасы такие, будто нас ледяной водой окатили, будто мы вышли на мороз в чем мать родила, но мы там такие счастливые, а вокруг нас застывшие в воздухе снеки: попкорн и чипсы, которые так вредили желудку Антона, но так его радовали.        Я не очень любил, когда Антон ел вредную пищу, но он без этого просто жить не мог, отказывался разговаривать и вредничал — ребёнок в нем требовал гадостей, а я редко мог хоть в чем-то ему отказать.       Хотя один раз я смог и надолго об этом пожалел: Антон как-то раз написал мне огромный список покупок, и я решил, что маленькая капризная обезьянка сможет обойтись без шоколада, ведь днём ранее он уже полакомился двумя плитками, но, когда я притащил пакеты домой, а Антон, придя с балкона, не обнаружил в них шоколада, я поплатился за каждый кусочек шоколада и за каждую капельку сахара, которые Антон не получил. Сказать, что после этого я всегда оставляю ему шоколадку перед уходом на работу — ничего не сказать.        У нас был очень тёплый балкон для того, чтобы мы там работали ежемесячно, а не только в тёплое время года. И вот, когда мне или Антону нужно было покинуть наш «офис», мы оставляли друг другу записки или даже мини-квесты по поиску вещей/угощений/подарков.       Антон часто оставлял мне письма, когда уезжал больше, чем на восемь часов, иногда это были просто небольшие письмеца из разряда «что мне сегодня снилось» или «знаешь, я тут придумал», а в иные дни это были огромные письма, в которых он что-то рассказывал мне, чтобы я не скучал, когда он не рядом. Я правда, честно-честно, читал и хранил все письма и записки Антона, а он, в свою очередь, писал новые, каждый раз более интересные и развернутые. Иногда даже на нескольких листах, когда особенно хотел что-то поведать мне.       Антон правда любил музыку, и иногда я думаю, что если бы он мог, он бы давно слился с песней Alabama Shakes — Don’t wanna fight или с Jamiroquai — Cloud 9, потому что когда он чувствовал их, я знаю точно — он чувствовал их каждой частичкой себя, он растворялся в музыке, а я чувствовал, как растворяюсь в нём.        Через некоторое время, когда мы с Антоном жили вместе уже больше трёх лет, я, в очередной раз вернувшись домой из магазина, обнаружил, что на столе Антона не осталось ни одной безделушки, а с полок исчезли все романы, которые так любил мой мальчик-обезьянка. Я читал эту записку, перечитывал по несколько раз и не мог понять, правда ли это написал Антон. Знаете, это чувство, когда слог и почерк знакомый и любимый, а слова — будто много-много иголок, которые впиваются во все тело, а особенно неприятно это ощущается именно в висках и на кончиках пальцев, где кожа натянута так сильно, что её может порезать даже легкий сквозняк. В письме не было ничего, кроме того, что Антон решил уехать на некоторое время, никак это не объясняя. Он просто испарился, и это «некоторое время», я думаю, никогда не кончится, но я клянусь, честно-честно, я правда храню и перечитываю все записки и письма от него. Все до последнего.