Сожженные мосты нашего прошлого

      — Ты должен быть примером. Слышишь меня? При-ме-ром, — мужчина медленно растягивает слоги, и возникает ощущение, что он пытается отнять время своего сына с помощью одной из многочисленных нотаций, но на самом деле тому хочется донести смысл данного слова, пусть и парень далеко в подобном не нуждается: идет двадцать второй год его жизни, и объяснять такие простые вещи, как уважение к старшим, этикет или еще какую-то белиберду в стиле «ты мне должен», как минимум, является глупым. По крайней мере, заниматься этим необходимо было в далеком прошлом, когда Тэхен бегал за бабочками, спотыкался о любой неправильно лежащий камушек, проезжаясь курносым кончиком носа по злобному гравию, а позже, весь в слезах досады и жуткой-жуткой обиды обнимая любимую бабушку, говорил, что это не честно, ведь ему просто-напросто хотелось поиграть. Отец не одобрял много женского внимания для будущего мужчины, однако, сделать что-то против этого не мог: сам он пропадал на работе, общался со своим, на тот момент, единственным сыном только за обеденным столом ровно в семь часов вечера. Разумеется, ничего не спрашивая. — Что такой ребенок делает в нашем доме?..       — Дорогой! — женщина в миг вскочила, опираясь хрупкими пальчиками о деревянный стол. В голове у нее множество мыслей о том, что ее муж слишком резкий и поступает неправильно, но такое пересиливает лишь одна глубоко засевшая в душе голове фраза: «Он прав». Точно, души же у нее и нет…       — Молчи! — Мистер Чон ударяет кулаком, и раздавшийся звон скрипит на сердце у юноши могильной песней теплых детских чувств на самом важном доверии и ревностно забирает той же мелодией капельки терпения, обычно выражающихся во внутренних, но горячих слезах, которые пытаешься сдержать изо всех великих человеческих сил.       Преобразования пройдены: осталась только злоба и сожаление нового дня.       — Знаешь, отец, — Ким слабо улыбается, предвкушая реакцию совсем маленькую месть за забытый родительский долг, — я гей. Если тебя волнует, что подумают о нашей семье, то не беспокойся. Мои вещи собраны и лежат в… — язык не поворачивается сказать «моей», — комнате. Я сейчас же заберу их и исчезну из вашей жизни. Не пойми меня неправильно, твое «охуенное» воспитание мне доставило очень много кайфа, и как раз из-за этого я готов принять то, что ты откажешься от меня и по документам. Могу даже поспособствовать этому. Хотя, знаете, мистер Чон, лучше я сделаю это самостоятельно, пусть будет все качественно.       Мужчина, услышав из уст младшего мат, частично обращенный в его адрес, так еще и от собственного сына, замахнулся рукой, неприятно сотрясая пропитанный ядом воздух, осевший на плечах невообразимо огромными глыбами камня. Миссис Чон, подскочив, потянула слабую руку, чтобы остановить нелепый поступок, но не успела: муж осекся сам, услышав неприемлемо надменный тон:       — Я подам на Вас в суд за рукоприкладство, — Тэхен слабо усмехается, про себя думая, что никогда не изучал корейские законы. Блеф — важный аспект в жизни такого гнусного человека, как он. — Нас более ничего не связывает, так что не испытывайте судьбу, мистер Чон, — Ким изображает максимальную вежливость и осведомленность того, как на самом деле нужно говорить со старшими, указывая тем самым на свою самостоятельность получения необходимых в жизни знаний. Бабушка не зря не беспокоилась о нем, оговаривая, что он — хороший и умный мальчик, который не опустится до общественного класса «ни на что не способный отпрыск небогатой семьи».       Отец молчит. Вдыхает вязкий воздух, задыхается от его безвкусия и только потом понимает, что его давно пострадавшие на работе нервы не дают успокоиться, приняв вид уравновешенного взрослого. От этого частично становится мерзко, потому что показывать свою слабость в моменте, когда от твоего поведения зависит авторитет в семье, довольно-таки сложно. Конечно же, никто никогда не скажет, что оно на уровне марсианской впадины еще со времен того, как родилась миленькая дочка, которая получила внимание за остальных двоих. Ирония в том, что сейчас ей уже шестнадцать.       — Проваливай из моего дома.       «Не «убирайся», и на том спасибо».       Тэхен послушно разворачивается, идя по узкому коридору. Квартира дешевая, ей требуется ремонт; мебель, откровенно говоря, старая, в стиле девяностых, и такой вид или вызывает смех, или глубокую жалость. Вкус у отца всегда не хлестал изысками, а боязливая мать почти никогда не решалась предложить свой вариант. Жалкие люди — так их называет Тэ. Давно потерявшие тонкую грань между «уважаю» и «использую», еще в самом начале совместной жизни забывшие, что есть друг у друга и, соответственно, о такой штуке как любовь. У Кима даже возникала некая озадаченность — их реальные отношения закончились после влюбленности или не начинались вовсе?       Тэхен не переобувается, он и не снимал ботинки, когда во второй раз за месяц зашел в этот дом. Подобное поведение для него — крик о наплевательском отношении к живущим здесь. Ко всем, кроме сестры и брата. Правда, сейчас они отсутствуют, и он этому даже рад, ведь впутывать их в разборки с глупым стариком не хочет. Он знает, что они заступятся за него, потому что очень любят, но отделять их хоть каким-то родительский вниманием не собирается. Тэхен понимает, чем это чревато. Тэхен чувствует.       Ким кладет ладонь на дверную ручку и напоследок оборачивается. Она мнет конец белого фартука, виновато смотрит на своего сына, а Тэхен…       «Какие отвратительные глаза», — он понимает лучше всех актерскую игру и ложь.       Щелчок замка, хлопок двери и конец чего-то в его жизни.       — Привет? — если бы это сказал Тэ, то можно было посмеяться над тем, что мальчишка совсем с катушек съехал и видит свет в конце тоннеля, да еще и разговаривает с ним, однако, реальность оказывается не такой уж забавной, и это всего лишь приветствие одного непослушного сорванца.       — Чонгук, ты чего под дверью стоишь? — искренне не понимает Ким, а друг про себя думает о его детской наивности. Даже несмотря на многочисленное кидалово, Тэхен остается добрым человеком, к которому тянутся и у которого учатся. Чонгук даже думал, что тонированные розовые стекла его очков никогда не сломаются, но жестоко ошибся, поняв поспешность своих выводов только тогда, когда в один из зимних вечеров хен раскрылся, показав все спрятанные за рукавом тузы. Тэхен не глупый — просто очень хороший.       — Или стены в вашем доме очень тонкие, или вы настолько громко кричали, что я практически услышал весь разговор, — Чонгук пожимает плечами, нажимая кнопку вызова лифта. — Не расскажешь подробнее?       — Нечего рассказывать, — Ким не врет. — Завтра я заберу свои вещи и, видимо, больше никогда не вернусь в тот дом, — немного опечаленно сообщает Тэхен.       — А тебе есть куда идти? — Чон ждет, пока Тэ зайдет, и позволяет лифту двигаться.       — Ну, разумеется. Кстати, раз на то пошло, не хочешь остаться у меня?       — С удовольствием, — парень смущенно улыбается.       Чонгук в душе правильный, милый и ненавязчивый. Своей пугливостью напоминает кролика и, наверное, поэтому Тэхену так нравится его тискать, как игрушку. А когда тот улыбается, то Ким настолько сильно сосредотачивается, чтобы отличить его улыбку от заячьей, что даже не замечает, как бедный младший уже весь извелся под пристальным взглядом. Потому что глаза у Тэ темные и непонятные. Один раз посмотришь в них — огоньки смеются над тобой, а другой — аж мурашки по телу табуном пройдут.       Еще Чон для Тэхена особенный. И Тэ для Чонгука тоже. Они вроде и разные, но, взглянув со стороны, не можешь отрицать какую-то схожесть в их характерах. Оба веселые, оба любят улыбаться, оба немного дети и… И они оба любят хранить большие тайны в маленьких шкафах. Задумываешься иногда, как их секреты еще не сломали бедную гардеробную с потрескавшимися дверцами, а потом и прищуриваешься, видишь, что на самом-то деле там ничего нет. Подобие ловушки — все лежит на поверхности. Как сейчас:       — Чонгук, что с твоими руками? — удивляется Тэ, рассматривая ладони с длинными порезами.       — Кошка поцарапала, — отмахивается парень, идет вперед и полной грудью вдыхает июньский воздух.       «И мы оба знаем, что у тебя нет кошек».       Иногда хочется, чтобы человек уделил больше внимания твоим проблемам, но Чонгук не из таких. Он как Тэхен: не будет скрывать, если ты по-настоящему интересуешься или со временем расскажет все сам, во всех подробностях. Сейчас же Чон не готов. Спроси его кто другой, то он даже не придумывал бы жалкую пародию отмазки, все закончилось бы словами: «Не твое дело». Бывает, в нем проскакивают нотки необъяснимой грубости, однако только не с Тэхеном. Хен дороже всех, и так случилось, что при нем младшему хочется заботиться.       Какой-то странный парадокс: Тэ, не получив в свое время внимания, хочет теплоты, а Чонгук, научившись ею от отца, старается всеми силами ее дать.       — А-а! Холодно же, — хнычет Чонгук, когда старший победно улыбается: пробраться пальцами под футболку еще ни у кого не получалось. Еще одно подтверждение доверия Чона. — Боже, хен…       Парень наконец оборачивается, разглядывает улыбку друга, все говорящего: «Почему ты такой горячий?». Даже не теплый. Конечно, Чонгук смущается, совсем немного, но выдает себя красными щеками. Подходит к старшему и берет того за руку, переплетая пальцы и пряча взгляд за отросшей челкой. А ведь Тэхен говорил, что она его раздражает. Сейчас тоже.       Младший идет молча, наблюдает за тем, как бы не врезаться в толстый столб фонаря, а Тэхен уперся глазами в сплетение пальцев. Для него это почти не странно. Напрягает совсем другое: вроде человек взял тебя за одну руку, но по телу уже растеклось неясное чувство радости и уюта. Не холодно и даже не прохладно — очень приятно, будто утром милуешься в кровати.       «Мне нравится, когда твои руки в моих», — непроизнесенные мысли на двоих.       Черное одеяло накрывает Сеул и из-за отблесков огней кажется, что оно имеет синий оттенок. Ни звезд, ни главного бриллианта Луны, только осветленное вывесками и фонарями небо. Гул людей слышится даже за неисчислимый километр. Сеул учит жить настоящим, и, наверное, такая поблажка может привести к далеко не лучшим последствиям, но на практике все оказывается по-другому; совсем не так, как того ожидали чертовы психологи и аналитики чужих жизней. Может, люди и ощущают доступность спиртного в не совсем подходящем возрасте, однако, сейчас они — это они, а не шаблонные рабы индустрии создания государственных денег. Идиотские шакалы, ищущие только выгоды, спуститесь на землю и увидьте, что ваши предположения — мусор, затерявшийся в таком же дешевом хламе, как вы сами.       — Хочешь сегодня пойти куда-нибудь? — спрашивает Тэхен, рассматривая случайных прохожих, явно подвыпивших и не замечающих двух парней. Хотя, теория о том, что те даже не различают, кто перед ними, вполне реальна.       — Честно говоря, нет. Я утомился и идти бухать — последнее, чего бы мне хотелось, — Чонгук сжимает руку сильнее, потому что сейчас они будут переходить дорогу в неположенном месте. Значит, сделать нужно это быстро и осторожно.       — Да ладно? Ты всегда полон сил. Мне иногда казалось, что ты не человек, — Ким замечает жест младшего, про себя умиляясь. Так здорово, когда о тебе беспокоятся.       — Представь себе, но я такой же, как и ты, — в голосе уловима усмешка, отчего Тэхен хмыкает в ответ.       Миновав пару машин, Чон смотрит куда-то вправо, и Тэхен, заинтересованный сосредоточенностью другого, тоже поворачивает голову. Высокая девушка переходит дорогу, едва слышимо цокая каблуками. Ким бы подумал, что она заворожила своим видом обожаемого донсена, но предположение как-то сразу ушло, стоило лишь старшему присмотреться, куда именно тот смотрел. На асфальт. На белые, горизонтальные полоски.       — Расслабься, зебры для слабаков, — сомнительно утешает Тэхен.       — Да уж.       Если так задуматься, то непонятным для Кима остается один фактор: почему Чонгук без девушки? Нет, то, что у каждого есть в жизни личный кризис — не в новинку, но Чон ни разу не заикался о девушках в романтическом плане, словно о подобном никогда не думал. Обычно парни в это время уделяют много внимания слабому полу, однако, младший менял все сложенные у Кима стереотипы, шугаясь любой мимо проходящей барышни. О-о, а если та еще и заговорила — невинного цветочка Чонгука тут же сдуло слишком сильным порывом едких духов. Хотя, как Чон говорил когда-то, ему действительно нравится женский парфюм, у него он ассоциируется с нежностью и мягкостью. Кстати о духах: у Тэхена вошло в привычку покупать именно женские. Почему? Сам не знает. Или просто признаваться не хочет.       — Нам еще долго? — доносится голос Чонгука, и старший оглядывается, оценивая местность.       — Почти пришли. Но знаешь что…       — Что?       — Мне лень идти.       — Тэхен?       — Чонгук-и, — Ким надувает губы, а младший закатывает глаза. Кто из них вообще хен? — Ну пожалуйста.       — Ладно, садись, — Чон присаживается так, чтобы Тэхену было удобно, и тот буквально запрыгивает на него, едва ли не роняя обоих. Сразу видно — в детстве Тэхен был скалолазом.       Смешная немного картина: у Чонгука выражение лица такое гордое, мол, смотрите на мою силу, а у Тэхена как у получившего новую игрушку и показавшего ее всем ребенка. Интересно, наездник хвастается своей лошадью или лошадь своим наездником? Пожалуй, ответить на этот вопрос будет сложно, но одно усвоить можно точно: обоим нравится. Даже не умение своих друзей (да-а, навык укротителя Тэхена просто зашкаливает), а эта домашняя атмосфера, сотканная из завистливых взглядов со стороны и жуткой привязанности к друг другу. Еще бы дать в руки Кима иголочку с розовыми нитками, чтобы он сделал для Чонгука мягкий свитер, и образ однозначно заставит других аж ойкнуть, потому что им такое, конечно же, не светит.       — Налево, мой верный конь! — Тэхен вытягивает руку как супермен и указывает в сторону двадцатиэтажного дома.       Чонгук послушно следует указаниям: делает крутой поворот, удобнее подхватывает худые бедра и несется навстречу приключениям. Ким с испугу сильнее ухватывается за крепкую шею, отчего младший недовольно кряхтит. И правда — умереть от рук своего друга, пусть и таких красивых, не хочется совсем. В итоге, Тэхен поспешно извиняется и возвращается к своему заразительному смеху. Все прекрасно. До поры до времени. Чон, увлекшийся процессом, совсем перестал смотреть под ноги и, когда до пункта назначения оставалось буквально пару шагов, эпично спотыкается, отчего сразу и нога болит, и голова, и спина, и Тэхен. Хотя нет, Тэхен не болит. Не только потому, что так не бывает, но еще из-за мягкого приземления на широкую грудь младшего.       — Ой, ты не ушибся? — и глазами хлопает так по-простому невинно, что Чонгук начинает бороться со внутренним желанием дать хену по морде и прижать к себе поближе, потому что, между прочим, ему тоже холодно. И больно.       — Нет, хен, ни капли, — вроде сарказм, а вроде и нет.       — Скакун ты мой, вставай, — усмехается Тэхен и, вскочив, протягивает ему руку доброты и надежды. Доброты — потому что это очень мило с его стороны, а надежды — потому что это она исчезает в самый неожиданный момент. Например, сейчас: Чон, не заприметив подвоха, потянул руку в ответ, но Ким жестоко его обломал, одернув свою. Ох, пострадавшая пятая точка младшего горит как никогда.       — Я, значит, его катаю, а он мне даже не может руку подать? Хен, иди ты нахрен.       — Божечки, Чонгук, только не обижайся. Ну? — Тэхен наклоняется к лицу младшего, но тот даже бровью не ведет. — Гукк-и? — ласково тянет старший, и донсен, продержавшись всего десять секунд, сдается.       Ким снова тянет ему руку. У Чона сомнения. Много сомнений. Но, решив, что людям неплохо бы давать второй шанс, в ответ протягивается ладонь. Переплетенные пальцы похожи на переплетенные сердца; сердца похожи на выражение нашей любви, любовь похожа на выражение ликования нашей души. Для Тэхена — это много. Вот так держаться за руки. И, кажется, для Чонгука тоже это становится чем-то особенным, только их. Словно еще одним большим секретом, но теперь уже на двоих. Это страшно — не знать, почему твоя жизнь принимает совершенно другой оборот, когда ты просто смотришь на другого, чувствуешь его и разговариваешь с ним через ваш общий свет искренней преданности. Однако, не делать шаг вперед к чему-то новому — застрять в прошлом, возможно, даже насквозь прогнившем. Чонгук и Тэхен не имеют суицидальных наклонностей, но наслаждаются своим жгучим настоящим, что превращает в пепел все ненужное былое.       — Пойдем, — не разрывая руки, Тэхен ведет младшего. — Угадай, на каком этаже я живу?       — На двадцатом? — Ким удивленно расширяет глаза и спрашивает:        — Ты в экстрасенсы заделался?       — Нет, хен. Просто однажды ты говорил, что этаж совпадает с моим возрастом. Я, правда, тогда не понимал, какой дом ты имел ввиду.       — Ты помнишь… Спасибо, Чонгук, — излишне нежно поблагодарил Ким, отчего донсен слегка улыбнулся.       Хотя Тэхен весь такой милый, но его странности, которые он не скрывает, заставляют людей не воспринимать его серьезно. Редко они запоминают его слова, еще реже видят легкую обиду своего, казалось бы, друга. С одной стороны — какая разница, что он сказал, верно? Это же просто лунные кролики, поселившиеся в голове у Тэхена. А с другой — Ким очень умный, в нем какая-то химическая смесь откровенного дурачка Иванушки и гения, отдавшего свою жизнь для преобразования уже создавшегося мира. Чон помнит практически все, о чем хен говорил. В этом есть причина. Если бы ее не было, то он остался бы таким же, как те недалекие личности. И дело вовсе не в невыносимых теплых чувствах.       «Ты когда-нибудь думал, как это сложно: ставить светофоры в нужное место, красить зебры и проводить стройку, чтобы на дороге не было пробок? Конечно, ты не знаешь, потому что никогда этого не делал», — предельно просто. Тэхен говорил это ребенку, сказавшему о ненадобности всех этих заморочек вообще. Что, мол, он сделает в несколько раз лучше, чем они.       Чонгук тогда хорошо задумался. «Ты не знаешь, насколько это больно — терять человека, потому что никогда никого не терял», — по сути одно и то же.       — Пришли, — наконец сообщает старший, отворив дверь. — Если что — убирай вещи за собой самостоятельно.       — Я же не жить у тебя собрался.       — Все возможно, — на всякий случай говорит Тэ.       Коридор такой же, как и в доме у Чонгука: не слишком большой, но развернуться можно. Наверное, это связано с тем, что бабушка, жившая здесь совсем одна, любила порядок в своих вещах. Как это не странно, но она не гонялась за старой модой и за новой тоже. У нее нет вещей, вызывавших вопрос, как такое вообще до этого момента дожило, потому что Ким в свое время ей помог, выбросив все ненужное барахло. Бабушка зачастую жаловалась на то, что ее дом выглядит больно мрачно, и Тэхен пообещал это исправить. И держит это обещание до сих пор.       — Кто это? — Чонгук указывает на портрет, висящий на стене в гостиной.       — Моя бабушка, — тепло отвечает Тэхен. — Она умерла год назад, — парень все еще смотрит на фотографию, сделанную когда-то в далеком прошлом, неосознанно вспоминает улыбку своей любимой бабушке, которой, если бы мог, подарил бы свою жизнь. От этого плечи парня затряслись, и Чонгук, подойдя сзади, положил свои руки на них.       — Хочешь обниму?       — Нет, не хочу. И вообще, ты разулся? — Тэхен смотрит на кроссовки так, чтобы младший не заметил выступивших слез. — Чон Чонгук! — недовольно зовет Ким.       — Ты такой милый, когда злишься, — смеется младший.       — А ты милый с разбитым носом! — неприкрытая угроза.       — Боюсь-боюсь! — Чонгук скрывается из виду.       «Конечно, хочу», — старший кладет ладонь на оставшиеся следы заботы на своем плече.       Тэхен милый вовсе не тогда, когда злится, а когда показывает себя настоящего, умеющего чувствовать, и немного беззащитного. Есть такие стереотипы, что мужчины не должны быть людьми, но Чон ими не страдает. Он понимает своего хена, улыбается слабо, сжимая футболку где-то в районе груди. Чонгук не просто понимает, он разделяет эту боль, не позволяя одиночеству охватить обессиленную душу, все рвущуюся от незнания как прекратить смотреть в прошлое. Ведь вместе они сжигают пройденные мосты, заваливая их пеплом жгучей страсти к счастливому будущему. Но, по сути, это не исчезнет навсегда. Быть может, ты больше не будешь видеть невесомые серые крошки, но они останутся погребенными под землей. Они хранятся и будут храниться там, и вне зависимости от дальнейшей твоей жизни, ты не сможешь испепелить то, что уже было испепелено. «Невозможное возможно», — утешаешь иногда себя. Но Чонгук знает, что на самом деле это возможно. Просто немного по-другому, частично по-глупому и по-детски.       — Знаешь, — Чон подходит к хену, предварительно сняв грязную обувь, чтобы не получить нагоняй, — я боюсь. Боюсь, что однажды ты сам себя поломаешь. — Ким не поворачивается лицом к Чонгуку, опустив голову. — При том, что твоего дорогого человека нет, ты отказываешься и от других, — у младшего мужественные руки, не такие изящные, как у Тэхена, и поэтому они смотрятся на его талии по-особенному. Они дают Тэхену веру в то, что он спит, потому что, доверившись другому, не может быть так хорошо. И так одновременно успокаивающе. Что боль, бушующая очень долгое время, на время замолкла, смотря со стороны и безмолвно извиняясь за свою настойчивость. Сейчас ей не место. — Я надеюсь, что ты не откажешься от меня. Тэхен, я, правда, очень беспокоюсь за тебя, — Чон прижимает старшего к себе, и хен кладет свои ладони на его, чтобы полностью ощутить мгновение подобия сказки.       «Ты же понимаешь, что друзей так не обнимают?».       «Ты же понимаешь, что ты мне не друг?».       Чонгук разворачивает к себе Кима, а тот боится поднять взгляд. Младший приобнимает за острое плечо, гладит по светлым волосам, и Тэхен встречается с черными, поглощающими все его существо, глазами. Будто боясь, он вздрагивает, но причина совсем другая: бесконечная нежность встречает его, мягкая улыбка расслабляет и все то, из-за чего Тэхен был слаб, делится на двоих, больше не заставляя уделять себе огромного внимания. «С Чонгуком легко и приятно», — показалось бы. Но на самом деле: «Без Чонгука страшно, больно и мерзко».       — В конце концов, ты же не один, — тихо произносит Чонгук, все еще гладя по шелковистым кончикам волос.       А Тэхен теряется. Потому что правда. Однако не просто теряется: глаза не знает куда деть, потому неосознанно, сжимая кулаки, смотрит куда-то в ключицы. Руки сами тянутся обнять, и старший их не останавливает. Оттягивает белую футболку вниз, лбом стукается о широкую грудь, и Ким понимает, что, кажется, стал слишком чувствительным: тишина рассекается всхлипами, воздух дрожит от подрагиваний бронзового тела, и Чонгук напевает бессмысленную мелодию, похожую на колыбельную. Ненавистное в душе засыпает, а Тэхен снова начинает жить. По-новому. С Чонгуком каждый раз по-разному, но именно сейчас — именно так, как необходимо ранимому сердцу сентиментального человека. Необходимо так, как подростку, нуждающемуся в любви после разбитых надежд.       — У тебя так ресницы дрожат, — зачем-то говорит Чонгук. — А еще они у тебя настолько длинные, что, если ты не прекратишь так часто моргать, то меня отсюда точно сдует.       — Ну ты же не бабочка, а лошадь. Так что не беспокойся, — беззлобно усмехается Тэхен и чувствует, как с его покрасневших влажных щек исчезают влажные дорожки. Опять же, благодаря Чону. — Так, все, — старший бьет себя по щекам, квадратно улыбается Чонгуку и бодрой походкой направляется в сторону кухни. — Чай или кофе? — подмигивает он напоследок.       — Что за перемены? — у бедного младшего аж глаз дергается. — Кофе, — отвечает он.       — Фу, плохой выбор, Чонгук, — слышит Чон, когда садится за стол. — Ты только вслушайся в это описание: «Насыщенный, но мягкий вкус играет множеством сложных оттенков, а яркий радостный аромат, усиленный теплой волной ванили и острыми цитрусовыми искорками, напоминает о вечном обновлении ликующей природы». Нет, ты вообще понимаешь, как это? Насыщенный,, но мягкий вкус играет множеством сложных оттенков. Оттенков чего? Нет, конечно, можно пошутить про тот самый бестселлер, но я же не настолько отбитый, боже. А дальше? Яркий радостный аромат. Это как вообще? «Но ладно, не суть» сказал бы я, если бы он еще не был усилен теплой волной ванили. Теплой волной ванили, Карл. Где мой океан ванили? Да, я уже представляю, как купаясь, мне в рожу прилетает ванильное цунами, и я просто весь такой «Да-а, можно еще?», — Чонгук уже откровенно ржет. — Но и это еще не все! И острыми цитрусовыми искорками. Чонгук, ты понимаешь, под какими автор был искорками? Они у него что, из глаз летели, когда он чай делал? Нет, я все понимаю, но мало ли, там подмешено чего. В конце концов, в России даже газировку страшно пить было, — Чон припоминает нечто подобное и кивает. — Ну так что, ты все еще сомневаешься в элитности моего чая? — Младший отрицательно мотает головой. — Так-то. И больше не пизди мне, что будешь кофе.       Старшему просто было очень сложно признаться, что так называемого кофе у него и не было.       — Тэхен?       — Хен.       — Нет, Тэхен-и, ты можешь ответить мне на один вопрос? — старший цокает языком, потому что Чонгук прекрасно знает, что когда его зовут так мягко, по имени, то тот не может врать.       — Не тяни, — Ким ставит чашку рядом с рукой Чонгука.       — Ты, правда, гей? — и Тэхен замирает, резко расширив глаза. — Расслабься, мне на самом деле неважно, какой ты ориентации, но…       — Если бы не было важно, то не спрашивал бы, — хен тяжело вздыхает. — Я бисексуал. Но не волнуйся: ты не в моей вкусе.       — О как, — две минуты назад можно было сказать противоположное, но Чон не стал смущать и без того загнанного лисенка. — А ты мне нравишься, — беспристрастно говорит младший, и Тэхен, поспешив запить свои слова горячим напитком, обжигается и давится.       Чонгук смеется. Неосознанно, по-доброму и слишком печально. Возможно, даже с недоверием. Хотя, никакого «возможно», «может быть» и «наверное» здесь нет, потому что Чон правда верит в свою гетеросексуальность. Слепо видит в себе любовь к женскому полу, при виде которого шугается, вспоминает свою мать и почти что трясется от нахлынувших эмоций. Ему страшно признаться в своей неправильности, когда Тэхен, улыбаясь тебе прямо в лицо, с легкостью летающей пыльцы твердит о ней, смотря за твоей реакцией — впервые видящей такой экземпляр пчелы. Но даже этому есть дурацкое, никому не нужное объяснение: Тэхен особенный вид человека, который пора заносить в красную книгу. Вид ебанутости, общительности и низкого завораживающего голоса.       — Ты же шутишь?       — Что-то поздно, — не ответив, Чонгук смотрит на часы, показывающие полночь. — Я пойду спать, ладно? И да, не смотри на меня так голодно, моя розочка тебе не достанется, — нервно смеется.       Чон обязательно спросит о той комнате, с ободранными обоями, однако, сейчас, как у себя дома, идет в гостиную, не собираясь смотреть, как покрасневший старший давится тем же напитком. Он просто не может. Из-за этой непостоянности, не дающей ему жить, он не в состоянии принять верное решение. Чонгук привык действовать, опираясь на выстроившуюся в его голове логическую цепочку, но с Тэхеном важны именно чувства, ощущения и вообще все, что связано с твоим почти разбитым сердцем. Младший знает, что Ким залатает, не просто склеит, а подарит новое, обязательно при этом улыбнувшись. Но что же делать, когда твои сомнения в себе разрушают твои желания? «Просто скажи мне, чего ты хочешь, и я скажу, почему это невозможно».       — Дурак, — бурчит Тэхен.