Микро

Изоляция        — Везёт тебе! — протянул Пауль, рассматривая кофейные разводы на чашке. — Дети маленькие вокруг скачут, им только в радость с папой побыть. А мне, вот, даже короной болеть не надо, чтобы от меня в моём же доме родные самоизолировались.       Он с надеждой поднял взгляд на ноутбук. Изображение на экране подзависло на макушке Шнайдера, а через пару мгновений Кристоф уже жевал какой-то бутерброд. Но глядел при этом сочувствующе и кивал участливо, а большего сейчас Ландерсу было и не надо.        — Одна от телефона не отлипает, другая по работе целыми днями в зуме трещит, — Пауль развёл руками: — Эмиль вчера приехал — думал, хоть с сыном время проведу. А он тоже…       Продолжение жалобы Кристоф пропустил мимо ушей — его внимание отвлёк Эмиль, появившийся откуда-то из глубины паулевской квартиры. Он приветливо помахал Шнайдеру и, тихо цапнув что-то со стола на заднем плане, направился дальше.        — В общем, все сами по себе, а мне никто и слова не скажет…       Эмиль странно взмахнул руками и с грохотом растянулся на полу.        — Блядь, пап!       На несколько секунд глаза у Пауля округлились, но он, быстро собравшись, невозмутимо продолжил трагичным тоном:        — Доброго слова.       Одного у Ландерса было не отнять — годы концертов приучили его во что бы то ни стало отыгрывать свою партию до конца. Гендерсвап       Тилль тяжело привалился к дверному косяку, не доходя до номера. Он был настолько счастлив, насколько только может быть изрядно поддатый мужчина. Тур заканчивался, последняя ночь в гостинице — и снова домой. К привычной планировке дома, знакомой еде и драгоценной возможности рассекать по квартире хоть в трусах, не опасаясь, что резко понадобишься кому-то из менеджмента или персонала отеля.       Из мечтаний о спокойной жизни его вытащил замаячивший недалеко от его номера силуэт. Прекрасная незнакомка вышла из соседнего номера, тряхнула длинными кудрями и, виляя бёдрами, направилась куда-то дальше по коридору.       Подкатить к неизвестной фемине Тилль решил сразу и с нахрапом: для начала — ущипнув за зад, а дальше как пойдёт.        — И кто же это у нас такой красивый-соблазнительный у номеров ошивается, а? — он попытался прижаться поближе и облапать грудь, но та почему-то не обнаружилась.        — Тилль, ёб твою мать, ну-ка отпусти! — возмутилась незнакомка густым баритоном.        — Ой, Шнай. Пардон… — Тилль как ни в чём не бывало отстранился и завернул к себе в номер. — Но за заботу о маман спасибо… Мерси, то есть…       Кристоф проводил его озлобленным взглядом, болезненно потирая истисканные бока. Мало ему было ногу подвернуть и хромать теперь, как зомби недоделанный, теперь его за эту же ногу ущипнули. Ещё и за женщину приняли. Шнайдер с тоской пожамкал отросшие волосы и, припадая на одну ногу, направился к своему номеру. Похоже, шевелюрой всё же придётся в будущем туре пожертвовать. А то кто знает, до чего — и с кем — дойдёт в следующий раз. Неудачная распевка       Рихард поправил последнюю микрофонную стойку и хмуро посмотрел на наручные часы. До репетиции оставалось ещё время, тем более что кое-кто наверняка опять опоздает. Разбаловал эту троицу Алёша, филинговские репетиции не то что вовремя — хорошо если вообще начинались, а не сразу переходили в пьяный вертеп. В любом случае всё, что можно было сделать, Круспе уже сделал, а значит, можно хотя бы распеться. Будет ли у них в новой группе живой бэк-вокал, они ещё не решили. Но если будет, то обязательно хороший, Шолле уж постарается.       Он набрал побольше воздуха в грудь и громко протянул в микрофон нестройным тенором: «А-а-а!»       Резкий звук эхом откатился от стен и зазвенел где-то под потолком у окон. Помещение, которое им согласились отдать под репетиции, ещё предстояло обжить, чтобы эха потом не было. Но ничего. Рихард верил, что всё ещё получится, и продолжил распеваться.        — Шолле?! Что случилось? — в помещение, чуть ли не с ноги открыв дверь, вбежал Оливер.        — Что? Ничего… пришёл пораньше, распеваюсь тут…        — Распе… о господи, — сумка из рук Риделя выскользнула на пол, а сам басист, устало выдохнув, рухнул на ближайший стул. — Я думал, кому-то плохо стало. С другой стороны улицы бежал.       Рихард помрачнел. Надо бы ему поискать педагога по вокалу, если они действительно в будущем хотят бэки не с фонограммы… I. Отрицание. Гнев       Сабина расслабленно откинулась на спинку кресла. Пусть для всех её младший брат и именитый рокер, но её в его доме всегда ждали не с алкоголем и наркотиками, а с кружкой горячего какао и тёплым пледом.        — Эмиля не хочешь гитаре научить? — Сабина наблюдала, как племянник, воспользовавшись тем, что отец на него не смотрит, подсел к оставленным инструментам. — Его, похоже, как и тебя маленького, к музыке тянет.        — Да нет, это он так, — Пауль махнул рукой, — на меня насмотрится и тоже гитару берёт, — он чинно поставил чашку с блюдцем обратно на журнальный столик и широко улыбнулся. — Повертит в руках и перестанет.       Сабина снова перевела взгляд на племянника за спиной брата:        — Зря, он даже пальцы ставить пытается…       Но Ландерс по-прежнему был беспечен:        — Пустяки, ну подсмотрел пару аккордов, бывает.       Эмиль провёл по струнам, и на полквартиры раздалось нестройное и дребезжащее, но вполне гармоничное «трунь». Ландерс вздрогнул и обернулся так резко, что чуть не перевернулся вместе с креслом:        — Так, ну-ка! — в его голосе появились строгие нотки. — Кыш гулять! Света белого не видишь у меня, воздухом свежим не дышишь!       Эмиль чуть ли не отшвырнул гитару и на всякий случай быстро ретировался к себе в комнату. Сабина покачала головой:        — Совсем ты нервный стал со своей работой. Тебе бы отдыхать побольше.       Пауль промолчал. II. Гнев. Торг. Депрессия        — Да какая кошка между вами пробежала? — допытывался Оливер, устраиваясь поудобнее на пассажирском сидении — непривычно, но что поделать, если его машину из ремонта отдадут только через неделю.        — Никакая, — странно коротко ответил Ландерс, выезжая с парковки. — Нормально всё.        — Нормально на прошлой неделе было, — Олли покачал головой. — Когда вы друг с другом разговаривали, а не разводили это вот «Передай Рихарду…», «А передай Паулю…» — передразнил он. — Детсад.       Ландерс не выдержал:        — А чего он мне сына всякой дряни учит! Что с мальчиком будет, а?       И прежде чем Ридель успел отойти от удивления продолжил:        — Я ему, главное, говорю: «Тебе кто разрешал ребёнку моему переборы показывать?!» А он мне: «Да он сам!» «Да он на тебя насмотрелся!».       Ларс почему-то притих.        — Пригласил в гости, называется. Предатель.        — Ну ты уж тоже не руби так с плеча, — осторожно подал голос Оливер. — Ругаешься, будто Круспе его курить научил. Или ещё что… употреблять.        — Где одно, там и другое, — вздохнул Пауль. — Что я, не знаю, что ли? Понимаю, что, наверное, лучше уж так, чем непонятно где шляться… Рихард рассказывал недавно. Кира в продуктовом жвачку стащила, просто так! Вот он потом в полиции краснел…        — Ну вот. Лучше уж пусть на гитаре играет, чем так проявлять характер пойдёт. Что плохого?        — Ты представь, что лет через десять Эмма так… заинтересуется.        — Ну и что? Поддержу, советом помогу, научу чему-нибудь.       Пауль покачал головой и спросил больше в шутку, чем всерьёз:        — Ты-то хоть Эмилю ничего не насоветовал ещё?       Ридель только молча перевёл взгляд за окно, теребя ремень безопасности.        — Да что ж вы все со мной творите-то, а? — тихо протянул Ландерс. — Я же всего лишь хотел, чтобы у меня ребёнок полноценной жизнью жил и всей этой херни не знал…       Остаток дороги они провели в звенящей тишине. III. Принятие        — Куда ты гонишь так? — возмутился Пауль. — Ровнее давай, считай про себя доли или ногой отбивай! Не можешь — медленнее играй. А то заиграешь рифф и ошибки закрепишь.       Эмиль состроил страдальческую физиономию, но когда речь шла о музыке, на отца такие фокусы действовать переставали.        — За рукой следи! Тебе Рихард сколько раз показывал… и я тоже. Дай покажу… — Ландерс перехватил гитару и недовольно поморщился: — Струны у тебя, конечно… Где ты их взял только?        – У дяди Оливера, — пожал плечами Эмиль. — Нормальные, вроде.       Но Пауль только отмахнулся:        — Да что он в этом понимает, советчик, тоже мне. У меня в студии сходи возьми нормальные.       Эмиль кивнул и живо выскочил в коридор.        — В верхнем ящике стола! — крикнул ему вслед Пауль и тихо добавил: — Ничего как надо без меня не может. Сантехотерапия        — Тилль, представляешь, у меня крыша течёт! — когда Рихард начинал разговор не с формальной вежливости, дело было дрянь.       Линдеманн знал, что однажды этот день настанет. Ну не мог Круспе так долго не понимать, что все эти смены имиджа, переезды в Нью-Йорк и обратно и эмигрейтовские песенки не от здоровой психики появляются. Быстро припомнив, что в таких случаях говорят подкованные в психологии люди, Тилль обнадёживающе заявил:        — Я рад, что ты, наконец, признал проблему!       Но мобильный замолчал. Надолго.        — Я про бассейн… Первая помощь       Флаке был готов провалиться от стыда сквозь землю. Последний раз он так сильно на солнце обгорал совсем ребёнком — вот и доказывай теперь Алёше, что ты не маленький мальчик. Хотел, как Ромпе с Хайко, выступать топлес — всё равно жара на берегу Балтийского моря стояла несусветная, но не учёл, что, в отличие от них, он вынужден всё выступление стоять на одном месте. И это к солнцу-то спиной. Молодец, Кристиан!       «Бедовая твоя голова», — сочувственно покачал головой Алёша, но каким-то чудом раздобыл вечером на пляже крем от солнечных ожогов.       Успокаивало одно — ухаживать за ним взялся Хайко.        — Угораздило же тебя, — больше для вида ворчал Хирше, нежно растирая крем по лопаткам друга. — Ты и так хрупкий, дотронься — и поломаешься, а тут ещё и красный весь, — его руки скользнули книзу поясницы.       Флаке глубже уткнулся лицом в сгиб локтя. От слов и прикосновений одногруппника у него рисковали обгореть ещё и щеки. Цветы жизни        — Это кто у нас тут такой карапуз? Эмиль, значит? — протянул Ромпе, наклоняясь к грудному ребёнку на руках у заглянувшего в гараж Пауля.        — Алёша, лучше отойди! — Ландерс попытался увернуться, но было поздно: то ли от непривычного запаха перегара, то ли от чужого помещения Эмиль захныкал.        — К мамке хочет! — со знанием дела оповестил Алёша. — А где у нас мамка? — он снова с сюсюкающим тоном наклонился к ребёнку.        — Умотала, — хмуро отозвался Пауль, вновь ускользая от Ромпе и укачивая сына. — На все выходные, как…       Он бы с радостью добавил парочку красочных эпитетов в адрес бывшей, но при сыне, пусть даже ещё не понимающем слов, не решался. Только тяжело вздохнул:        — Флаке далеко? Можешь позвать его, чтобы за Эмилем пять минут приглядел? — он поправил пелёнку. — Я только до телефона на углу — сестре позвонить. Может, заберёт ребёнка до вечера...        — А зачем Флаке? — искренне удивился Ромпе. — Я и сам за малышнёй присмотреть могу!       Пауль с сомнением оглядел непрошенную няньку в засаленной рубашке и рваных штанах и отправился искать Кристиана сам. Знал он, чем обычно заканчивается возня Алёши с «малышнёй». Вторых филингов Берлин не переживёт.