Микро

      Ревность       Тилль поднимает голову ровно над поверхностью воды, чтобы вдохнуть самую малость и бросить взгляд на секундомер, тут же снова уходя под воду. Передышки раз за разом становятся реже, легкие буквально кричат о пощаде, но Тиллю слишком интересно, насколько далеко он зайдет на этот раз. В гудящую от недостатка кислорода голову не первый раз приходит мысль, что плаванием он занялся именно из-за этого дурманящего ощущения.       Мертвенно бледный от подобного зрелища — зачем он вообще захотел смотреть? — Рихард стоит у стены, не решаясь вмешиваться во взаимоотношения любовника со стихией. Ревнует, боится, но молчит.       Полусладкие       «А позвонить-то лучше сегодня…» — Флаке понимал, что после концерта у него, скорее всего, не будет ни сил, ни желания говорить с кем-либо, а семья, даже такая понимающая, требует внимания, и пошел за оставленным в сумке телефоном.       Поздно: Рихард успел уже заскочить в их с Тиллем гримерку. Цель? Давно известна, и клавишник собирался было отчалить: некрасиво лезть в чужие дела и вообще… — но подозрительный хлопок, а затем не менее подозрительный звон заставил бывшего пьяницу замереть.       — Стучаться не учили? — нахмурился не без труда удерживающий любовника на коленях Тилль. В правой руке он держал фужер шампанского. Такой же был и у Рихарда.       Флаке, не обращая внимания на парочку, прошел через всю гримерку, достал из сумки мобильный и только потом снизошел до согруппников. Точнее, до их компетенции в выборе алкоголя.       — Ну что, — повертел он в руках стоящую рядом на столике бутылку. Отхлебнул из горла, — полусладкие? Выступать собираемся?       Du riechst so gut       Тилль, шумно дыша, держит ногу сидящего перед ним откинувшись на спинку стула мужчины, проводит по ней ладонью, прижимает голень к лицу. Тихонько что-то мурчит, но Рихард не слышит, только чувствует движение шевелящихся губ, колющийся щетиной подбородок, подрагивающие ресницы.       У Рихарда маленькие ладони и небольшие, аккуратные ступни, вздрагивающие от щекотки, когда мужчина, подняв одну, пробегает пальцами по мягкой коже.       — Тилль, прекрати, они же грязные! — После концерта гитарист успел разуться, но не вымыться, и сейчас он пахнет телом. Этот нечастый для холеного красавчика запах всегда пробуждал в его любовнике странные, в чем-то животные желания. Понюхать. Лизнуть, куснуть, схватить и не отпускать несколько секунд. Попытаться запомнить ощущения, бережно сохраняя их до следующего раза.       — Ты прекрасно пахнешь.       Bück dich       — На твою задницу у меня даже искусственный уже не встанет, — неловко пошутил Тилль, понимая, что замена — единственный вариант избежать очередного разбирательства: едва ли в Штатах оценят их юмор. — В сотый-то раз…       — Меня лишили даже этих трех минут позора, — невозмутимо заявил Флаке. — Я радоваться должен?       — Не топчись по больному. — Лоренц был откровенен настолько, что становился неудобным. И темы выбирал будто назло: в последний раз он назвал ход с членопушкой «очень честным» — по его словам, куда честнее огромного джипа.       — Да заткнусь я, заткнусь. Извини. Я ж понимаю…       — Ничего, — пожал плечами Тилль.       Демократия — право хотя бы высказаться.       Привычка       Тилль понятия не имел, что происходит и как на это реагировать. Просто однажды в его жизни появился Флаке.       — Не выгоняй меня, пожалуйста, — попросил он, зайдя в его спальню. Тогда компания панков частенько останавливалась у Линдеманна, не брезгуя заваливаться шумной толпой и засыпать где попало, набив животы содержимым хозяйского холодильника. Однако сам Лоренц раньше избегал даже оставаться с хозяином один на один. А теперь… — Пожалуйста, Тилль.       — Хорошо, — пожал плечами, ощущая ужасную неловкость ситуации, Линдеманн. — Располагайся.       Флаке немного побродил по комнате, будто примеряя одежду из незнакомого материала. Сел на хозяйскую кровать, немного поерзал на ней, глядя при этом куда-то в пол.       — Ты в порядке? — чуть нервно осведомился Тилль. Поведение гостя казалось ему в высшей степени странным — особенно от того, что в дом он и его друзья первый раз пробрались абсолютно беспардонно, а теперь… — Тебе постелить… где-нибудь? — Неужели он думает устроиться в его собственной постели? Почему-то следующая мысль была о том, свежие ли пододеяльник и наволочки.       — Я тихий, — застенчиво улыбнулся Флаке. — И тощий. Ты меня даже не заметишь. — Он потер глаза и снова внимательно посмотрел на мужчину. — Обещаю.       И правда — не заметил. И завтра. И послезавтра тоже. Вскоре приезды Флаке — с группой ли, одного ли — стали абсолютно привычны, а потом начали приносить радость и спокойствие. Оба, не сговариваясь, приручали друг друга: практически не разговаривая и, кажется, не всегда замечая присутствие второго, каждый раз укладываясь немного ближе, оставались вместе чуть дольше.       Тилль начал дожидаться визитов Кристиана.       Забота       Тиллю повезло: навестить в неприемное время гораздо проще, если у больного ребенка твоя фамилия. Сверившись с запиской, он отыскал корпус, этаж и – нет, не палату — освещенный закатным солнцем и оттого кажущийся зловеще-красноватым коридор.       Рихард здорово посерел и осунулся за несколько дней в больнице, но это, похоже, мало его волновало. Сейчас центром его внимания была уснувшая наконец дочь.       — Вы как? — Гость поспешил открыть сумку и выложить на прикроватную тумбочку несколько пакетов сока, книжку с картинками и затисканного почти до дыр плюшевого жирафа — подарок сестре от Неле.       Рихард медленно поднял голову.       — Говорят, скоро будет место в палате, — хрипло прошептал он и отвернулся, давя в себе кашель. — Все хорошо… Только курить нельзя.       Попытки бросить курить были для Рихарда мучением, а резкий отказ от никотина… Лучше и не думать. Тилль наклонился к нему.       — Давай я за тебя тут немного побуду, а ты прогуляйся, — предложил он, огляделся по сторонам и, никого не увидев, быстро поцеловал мужчину в угол рта и сунул в руку начатую пачку сигарет.       — Спасибо. — Линдеманн был человеком, которому он мог доверить что угодно.