Микро

      Ночевка       — Тихо, детсад!       — Да спим мы, спим! — донеслось в ответ не то гневным, не то готовым перейти в смех шепотом, но после недолгой возни все действительно стихло. Несмотря на то, что концерт отыграли здорово — в благодарность панкам даже разрешили заночевать в клубе, взяв слово, что здание останется в целости — Алеша был устал и не в духе. Чем действительно напоминал злющую воспиталку.       Флаке перевел дух: кажется, никто не заметил, как он переполз в угол к посапывающему Хайко.       — Тс-с-с...       Пауль причмокнул губами, обхватывая палец.       Подарок       Пауль щурится, включает лампу поярче, трет уставшие глаза — попытка сделать подарок своими руками была бы дивной идеей, не вспомни он о любви Кристофа к уютным вещам. Но отступать поздно.       —…изнаночная, лицевая, лицевая, — шепчет мужчина, чтобы не перепутать и чтобы не так клонило в сон, — еще одна… Наконец-то!       Пауль переводит дух: работа не готова и наполовину, зато лимит на сегодня выполнен и можно не волноваться, что притащишь шарф только через неделю после дня рождения. А вот за такие мучения любимого Кристоф просто обязан будет носить теплый, но немного кусачий подарок не снимая.       Утро       Перепивший накануне Флаке прокрадывается по коридору, наклоняется над раковиной и присасывается к крану: тихо, хоть это радует: проснулся он куда раньше остальных и в комнатах пока ни звука, разве что за одной из дверей похрапывает Тилль. Подумав об этом, Кристиан рефлекторно вздрагивает — именно из-за него у паренька до сих пор ноет плечо и саднит шея, но главное сейчас — похмельный шум в голове и адское желание пить.       — Тебе чего? — удивленно хрипит он, вздрагивая от прикосновения: Оливер, как на него не шипи, умудряется подбираться неслышно.       — Стакан бы, — тихо отвечает тот и, мягко отодвигая друга, шарится в шкафу с посудой. Тоже болеет с утра.       — Да не там, — бурчит Флаке, распрямляется и, не рассчитав с похмелья, больно бьется головой об угол этого самого шкафа. — Твою…       Олли усаживает его на стул, дает в руки стакан и придерживает, пока Лоренц, закрыв глаза, пьет. Сам — успеет.       — Еще?       Через дно пустого стакана видно искаженное лицо, и Флаке, открыв глаза, вздрагивает. Стакан падает из рук и со страшным для его ушей звоном разбивается.       — П… п… пошел ты!       Олли собирает осколки и действительно уходит: он уже понял, что его, в отличие от Тилля, не хотят видеть, но не позаботиться не может.       Новое занятие       Ни альбома, ни выступлений, ни даже привычных с панковатой юности попоек не предвиделось, поэтому Флаке, проскучав несколько месяцев, озаботился поиском нового занятия. Вполне объяснимо выбор пал на ретро-автомобили, и он занял, наконец, почетное место среди других старых развалин. Это оказалось именно тем, чего Кристиану не хватало: возможностью побыть наедине с собственными мыслями, подумать о самых насущных проблемах, а при желании и поработать руками, стирая пыль и ковыряясь в двигателях. Даже домашние незаметно и вполне добровольно отошли на второй план, замечая за ним такое нечастое умиротворение — знакомые же по большей части будто бы растворились в воздухе, лишь изредка напоминая о себе телефонными звонками.       Тем сильнее было удивление Флаке, когда незадолго до закрытия на пороге его заведения появился Линдеманн.       Кристиан потряс головой: ему сразу вспомнился день, когда Пауль и остальные послали этого громилу просить клавишника играть в новой группе. И тот, к удивлению самого Флаке, убедил. Убедил, хотя ничего между ними, что бы там ни думал Рихард, тогда еще не было. Не будет и сейчас.       — Не успел здесь соскучиться и заржаветь за компанию с этими железками? — слишком фамильярно, выдавая себя с первых слов, начал Тилль.       — Тебя опять подослали?       — Э… — не понял вопроса мужчина, но дальше предпочел не акцентировать на этом внимание. — Можешь прокатить на чем-нибудь отсюда? — вместо ответа присвистнул он от количества тщательно и с любовью отреставрированной рухляди на квадратный метр.       — Не ко мне, — пожал плечами Флаке и сгорбился над зеркалом заднего вида, протирая собственное чуть кривоватое отражение. — Я извозом не занимаюсь. Не заметно?       — Я вообще не знаю, чем ты занят здесь на ночь глядя, — не отстал от него Тилль, взял за плечо, разворачивая к себе, и наткнувшись на ужасно обреченный взгляд, вдруг растерялся, опустил собственную ладонь с плеча на запястье: — Я… я правда сам пришел. И скучал тоже сам.       Тилль замолчал, и оба постояли немного в неловком молчании. Руку Кристиан не убрал.       — Поехали.       Безнадежность       Проигрыватель где-то за стеной старательно выводит вгрызающуюся прямо в мозг мелодию, пока Оливер обдумывает произошедшее. Вспоминается все слишком хорошо: странное соблазнение, когда дело не столько в выпитом, сколько в убеждении, что Олли пьян, а Флаке тем более пьян, двусмысленные намеки… Все это должно было что-то означать, но один из них оказался чертовски непонятлив: пришлось влить в него пол-литра убеждения и утолкать ворох заплетающихся признаний. Припечатать слюнявым поцелуем. Отвести за руку, уже почти не прикрываясь неспособностью дойти до кровати. Раскинуть ноги, расставить паутину. И ждать.       К своему стыду, мужчина помнит каждую деталь: вздрагивающее под его руками тело, напряженное, в морщинках лицо, отслеживающий и направляющий каждое движение взгляд. Чересчур пристальный. Оценивающий.       Едва придя в себя, Ридель переползает на соседнюю, пустующую кровать, чтобы затем, чуть отлежавшись, утопать к себе в номер. Не отпускает ощущение, что поимели его самого. Просто Тилля не оказалось под рукой.       Флаке просыпается много позже и облегченно выдыхает: Олли понял все именно так, как надо. Оба староваты для того, чтобы спать в обнимку с игрушкой.       Фотосессия       Щелк. Щелк. Какая же глупость — фотографировать урода, каждое утро сонно и подслеповато щурящегося на тебя из зеркала.       И почему Тилль говорит, что Флаке просто не удается рассмотреть себя по-человечески? За сорок семь лет мужчина изучил себя вдоль и поперек — до омерзения, до тошноты и, наконец, до глубокого удовлетворения, гордости собственной безнадежностью. Лоренц разглядывает последнее фото и усмехается: кости желают попасть на фотографию явно больше своего хозяина и выпирают сильнее обычного. Да он вроде и не против — растягивается на аккуратно застеленной кровати, задирает кошмарного цвета футболку, расстегивает ремень, вытягивает руку, целясь из объектива в подергивающийся от смеха живот.       Полароид послушно делает снимок за снимком.