not ok but its ok

yoshihisa hirano and hideki taniuchi – suiri Кругом трупов дохерища просто: Чонгук давно перестал считать, на сколько население сократилось, да и уже всё равно. Он так и говорит, когда спрашивают статистику, как у наблюдателя: дохера. Сперва было странно, тяжело, до сознания будто не доходило, что ну всё, пиздец полный. По новостям без остановки крутили, что власти принимают все возможные меры, что ЦКЗ ищет причины и тщательно изучает симптоматику, пока Юнги курил прямо в их общей недо-гостиной и усмехался сквозь зубы, мол, никому нахрен они не сдались, причины эти. Ни вирус этот, ни погибшие. Чем больше умирает – тем меньше шансов на то, что заразишься сам. Намджун поддакивал, рассуждал тоже. Говорил, что бороться придётся самим в какой-то степени, что там, сверху, тоже паникуют и как бы делают всё, на что способны, но толку вот никакого совершенно. Улыбался дебильно и трепал Чонгука по волосам, когда тот предлагал планы бегства из города (из страны лучше), мягко намекал, что Чонгук тупой и ничего не понимает. Но Чонгук-то понимает, блин. Просто не знает, как ещё помочь, как обстановку разрядить. Намджун тоже курил по-умному, как Юнги, на одни темы с ним разговаривал, хрипел утром, что продержаться нужно, что главное – следить за самочувствием, а остальное – фоном. А сам не уследил. Ушёл как-то, когда запасы кончились, и на следующий день всю квартиру кровью обхаркивал. Юнги понял сразу и взял мужественность в кулак. – Чем скорее умрёшь - тем меньше шансов на то, что заразишь нас, – повторял тихо и почти бездушно выстрелил из кольта, в лоб. Тэхён отходил долго, шарахался ото всех и шипел, что "блять, мой брат, вообще-то", но тут уже законы джунглей и нет времени разбираться – родственник он или нет. Когда Чонгук ловит взгляд Юнги на кухне и замечает, что перед ним лишь пустая пепельница, то осознаёт всю безвыходность ситуации. И ему от этого... никак. Уже никак. Потому что за окнами инфицированные, страшно немного, словно в самом типичном фильме, которые Чонгук так раньше обожал (перестал, как только в жизни всё принялось с гораздо большей паникой). Чонгук и Сокджин гладят Тэхёна по голове сочувствующе, хотя уже месяца два прошло ( Чонгук теряется во времени в конец ), смертей прибавилось, вирус мутирует – а он не в силах помочь ничем. Бесит. Тэхён тычется ему в шею, словно слепой щенок, лижется, и его от Чонгука ведёт как-то уже давно. До того, как началась вся эта поебень с карантином и паразитами. Он пока не решил: сдохнуть или пережить всё это. Чонгук есть – значит, пока можно не стремиться откинуться от заражения. Но это "пока" не продлится долго, он уверен на примере Намджуна и Хосока. Юнги опять курит в комнате с ящиком, опять усмехается себе под нос, критикует: накрашенная телеведущая-американка говорит о ситуации в Штатах. Радостных новостей никаких. Он корчится от объятий Чимина, но думает: всё равно недолго осталось, чёрт возьми. Тэхён приходит к Чонгуку ночью. Заплаканный, опухший. Чонгук знает – кошмары не оставили, таблетки не помогают. Эти колёса вообще результатов не дают никогда. Тэхён садится на него, расставляя колени по обе стороны, целует отчаянно, трётся бедрами. Хватает воздух губами, разбавляя всхлипами и шмыганьем, говорит: пожалуйста. пожалуйста. пожалуйста. И в этом его "пожалуйста" сразу разбитые эмоции, взгляд жалобный из под отросшей чёлки, пальцы худые, ледянющие. Чонгук улыбается грустно, не разрешая себе поддаваться, и самовольно царапается о тэхёновы перемены. Тэхён днём боевой такой, надменный даже, потому что: нахуй мир, нахуй этот вирус и вообще, Юнги-хён, дай-ка закурить. Юнги, конечно, даёт, но бьёт по рукам. Только Чонгук выныривает из-за угла комнаты, и сразу вся эта защита рушится. Или наоборот – новая строится, чтобы самолюбие потешить, что ли. Юнги утром пялится опять в пепельницу, словно раздолбать её взглядом хочет, и стучит пальцами по столу. – Запасы кончаются, – заключает он на выдохе. Все знают, к чему ведёт, поэтому тишина не кажется неловкой. Чонгук безэмоционально кивает, напрягаясь вспомнить, куда Намджун закинул медицинские маски; Тэхён кусает губы, теребит ткань штанов, собирается мыслями, докуривая и заполняя стекляшку пеплом, Сокджин матерится на всё и всех, потому что – блять, ребята, я лодыжку подвернул на последней вылазке. С тех пор Юнги его бережёт: ему мелочь оставлять одних не хочется, пусть и делают вид, что взрослые дохрена; Чимин шипит, бесится – ему не по себе переживать ещё одну смерть. Тэхён вдруг поднимает глаза и говорит самоуверенно: – Я схожу.