How are things on the west coast?

В окружающей пустынный берег тишине не было ничего таинственного. Эта тишина была скорее домашней, уютно-мечтательной, наполненной характерным калифорнийским фоновым шумом – приветливый шелест ветра в густой листве, редкий сухой треск ветвей, кажущийся далеким убаюкивающий шум волн и глухая стрекотня кузнечиков. Не хватало только RHCP на фоне. Джесси очнулся в траве, лежа на своей мятой куртке, которую до этого предусмотрительно постелил на землю, в том самом месте неподалеку от людного огороженного пляжа, сейчас абсолютно пустого, притихшего. Было сумрачно, мир вокруг окутал голубоватый ночной свет. Пацифика дышала солью и.. свободой? Дышала размеренно и глубоко, во всю мощь своей неизмеримой величины; отсюда Джесси мог видеть сменяющие друг друга пепельные гребешки невысоких волн, набегающих к песчаному гладкому берегу. Вода ослепительно мерцала в тихом свете луны, равномерно льющемся с бархатного неба, усыпанного ярким градом звезд; открывшаяся картина ночного дремлющего океана и царившее в целом безмолвие казались Джесси невыразимо родными, необъяснимо правильными. Пара глубоких вдохов – не размыкая век, чтобы сильнее прочувствовать ускользающее ощущение абсолютного счастья. Неприятно ощущалась уже знакомая сухость во рту, окончательно перебивая момент; голова пульсировала болью, будто бы отягощенная недавним коротким сном. Коротким? Джесси зашарил по карманам своих вытертых джинсов в поисках телефона. «Который час? Наверняка уже далеко за полночь». Бесспорно, тревожным сном. «Мне снилось что-то дурное. Неясное чувство потустороннего затягивало в душный водоворот, липло к рукам. Выматывающий дурной сон, ну надо же: сто лет не засыпал посреди побережья». Майки со смехом заметил бы, будь сейчас рядом, что Джесси определенно навеяли дремоту эльфы – те, что любят сновать туда-сюда вдоль хайвеев, окаймленных зеленеющим пологом крутых холмов по двум сторонам, периодически срываясь с пыльных и скучных трасс вниз, к самой воде. «Они выбирают особенно укромные уголки, предпочитая находиться вдали от купальщиков, - слышит Джесси вечно смеющийся, дразнящий его голос Майки, видит растягивающую его губы улыбку, - и насвистывают свои трели тем болванам, что решили искать уединения среди зелени и камней. Болванам вроде тебя, Джесс». Майки произносит эти слова со знанием дела, даже с некоторой тенью заносчивости, и в голове Джесси это звучит восхитительно абсурдно. Майки – большой любитель придумывать всякую мистическую чепуху и наделять ее неопровержимым смыслом, совершенно точно. Джесси предполагал, что нездоровая одержимость мифами корнями уходила в бунтарство периода старшей школы, когда бесконтрольно выдумывались истории, росло безграничное в потенциале воображение, которым Майки беззастенчиво пользовался, преследуя единственную, до смешного простую цель – досадить излишне религиозным родителям. Бам! Привычные алгоритмы неожиданно рушатся: Майки, Майки бы сейчас заметил, что… Как по ступенькам летящий вниз мяч: БАМ! «Покурить» – сигарета ломается и падает под ноги, БАМ! «Время на телефоне» – экран гаснет, не дожидаясь набора верной комбинации, БУМ-БАЦ!! Горизонт делает опасный крен влево – Джесси пытается устоять на ногах. За что-то хватается… Все из-за решившего сплясать сердца, выдавшего бешеную частоту ударов; колотится сильно: так сильно, будто Джесси переборщил со стимуляторами, решив впустить в себя недельную дозу за один раз; бьется так, как ни с кем никогда не билось. Часто-часто-часто, бешено-бешено бьется; Джесси жадно хватает кислород и попутно силится понять, что, в конце концов, происходит. Это не страх, не желание, не предвкушение, - это черт знает что; темная пелена падает с глаз, кое-как успокаивается барабанная дробь в грудной клетке. Остается мерзкое тянущее чувство, когда никак не можешь ухватить суть, а ведь она витает где-то совсем близко, неподалеку, «почти вспомнил, еще немного, ну давай же! Старина Майки бы сказал – вот болван, навеяли дрёму…». После бешеного галопа с риском напрочь пробить ребра, боль от заминки сердцебиения ощущается особенно ярко. Остановившись на долю секунды, оно – сердце – будто бы все полномочия вручает воспламенившейся памяти, чтобы та объемно, во всех деталях выдала Джесси образ, который вместе с картинкой приносит ещё и ощущения – «помню: отвращение пополам с недоверчивым любопытством, длящийся не дольше секунды восторг, жаркий шепот, пропитанные солью губы? Шепот! Точно, этот треклятый шепот, прямо в лицо запальчивые слова, бликующие азартом, – «такое ещё ребячество», что-то про русалок и каменные сердца духов леса, про высушенные водоёмы и тонущие корабли. Про сирен, которые раз в столетие… Точно». Джесси, разумеется, вернул эти воспоминания себе. Разумеется, память плыла в молочном океане густого тумана. Но на поверхности совершенно ясным оставалось одно имя – Зак. Джесси беспокойно оглядывается по сторонам, не особенно понимая, что делает. На всякий случай прокручивает в голове – «Зак, Зак, русалка Зак; его так зовут – Зак, Зак – это его имя». Стало немного яснее, но ничего абсолютно не произошло – реальность ни на йоту не переменилась. Более того, даже её ощущение оставалось прежним, а Джесси точно помнил, что в присутствии этого фриковатого создания менялось само освещение, время тянулось медленно, как застывшая в камень карамель, и каждый нерв натягивался в болезненном, остром предвкушении чего-то. Джесси мысленно хмурится – куда подевался этот перепончатый шкет. Он усмехнулся, не удержавшись, затем, в попытках подавить рвущийся наружу хохот («ну это не может быть истерикой, не сейчас»), с силой закусил нижнюю губу. Усиление нажима не сразу, но сработало. Вообще, все, что происходило в данный момент с этим парнем, просто кричало мирозданию, что Джесси больше нихуя не готов ждать. В конце концов, не представляя, что нужно сделать, чтобы туда вернуться, какое заклинание следует прямо сейчас вытянуть из шляпы, – от нарастающей неизбывности, словом, – он произнёс вслух, обращаясь только к бескрайнему небу, только к седому бессмертному океану: - Зак, – вышло даже слишком серьезно. И нежно. Как когда упрашиваешь прекратить истерику, играя во взрослого человека, но на самом деле сам еле сдерживаешься, чтобы не сорваться в неё. Во второй раз Джесси добавляет больше громкости: «Зак!», потом и вовсе переходит на крик: «ЗАК, Я ПОМНЮ КАЖДОЕ ТВОЕ СЛОВО!!!». Наверное, стоило бы добавить: «Я знаю, кто ты!», или, например: «Не могу забыть тебя и ту ночь!», но Джесси пока не готов выглядеть настолько тупым. Это не было правдой: он практически ничего не помнил – сплошные ощущения на кончиках пальцев, но неважно – был бы, конечно, здесь Майки, он бы сказал, что нужно… «Единственное, что тебе нужно точно запомнить: русалка не будет петь тебе песен». Пьяный выдумщик с полными карманами шуршащих обёрткой мифологем смеётся, когда переворачивает всё с ног на голову. Джесси думает, что исполненное ностальгической тоски посвистывание – это, похоже, потолок музыкальных способностей Зака. Джесси улыбается широко, и – «он что, свистит Марсельезу? Мальчишка, сошедший со страниц бестиария, ни разу не лишён бунта». Революционный дух закипает в сахарном кленовом сиропе, который бежит по обескровленным коридорам вен Зака, кто бы мог подумать? Джесси интересно – можно ли практически полую грудную клетку, набитую одним только колким сеном и полевыми травами, не просыхающими от росы и полуденных слёз, считать колыбелью горячего, горячечного сердца? Можно ли назвать её таковой? Добела раскалённого сердца, пусть и существующего только в абстракции, существующего в идее, но обжигающего по-настоящему. Раскаленное добела русалочье сердце ширится и переступает через каждый новый рубеж, попутно его покоряя, плавит целлофановые границы любых миров и всех возможных, когда-либо заложенных смыслов, горящих быстрее, ярче сухой листвы. Выдумщик Майки шатается невесть где с заветным паком ответов, обёрнутых в неоновые обложки прописных истин, – готовых ответов, приберегаемых Майком специально для тех случаев, когда его легкомысленный Джесси проявляет губительное для себя любопытство. Но Джесси идет прямо сейчас на вполне уверенно звучащий мотив (время от времени скатывающийся в очаровательно-честную фальшь), вообще не сдерживая радостного оскала; после «Марсельезы» – «выпендреж очевидный, конечно, ноо» – Зак начинает насвистывать что-то не менее жизнеутверждающее. Сердце как по команде снова переходит в галоп, и Джесси нервно пропускает сквозь мелко дрожащие пальцы отросшие пряди челки. Выдыхает слегка разочарованно – в мерцающей воде совершенно никого нет. Свист резко обрывается. - Мистер Разерфорд, чуть правее, - доносится вместо него голос Зака, окрашенный бравадой, допустимым нахальством и осевшей где-то на задворках интонаций радостью. Джесси дергает голову вправо, и верно: Зак сидит на вершине непропорционально огромного, неизвестно откуда взявшегося покатого валуна, свободно свесив вниз ногу, изогнутую под каким-то невероятным углом, отчего она кажется Джесси выструганной из древесины, и вообще весь он – Зак – кажется ему высеченным, тонким, гибким. Не реальным, а истинно мифологическим. Вторая его нога согнута в колене, поверх которого переплетенные ладони держат упертый в них подбородок. Чуть склоненная вбок голова, ехидный («кокетливый?») прищур – Джесси впитывает, запоминает образ Зака до мельчайших деталей: все изгибы его застывшей, согнувшейся, в целом слегка нелепой фигуры кажутся до жути важными; «в каждом слове-жесте-взгляде и даже в принимаемых позах таится подсказка», звенит мудрым наставлением в голове голос малыша Майка. Русалочьи волоокие глаза перепончатого мальчишки (Джесси намертво закрепил за ним все производные от слова «перепонки») внимательно изучают стоящего напротив него парня, следят, кажется, за мельчайшим движением, впиваясь цепким взглядом прямо как в том полусне. Джесси решил их самую первую встречу считать только навеянным мороком – полусном, видением, галлюцинацией: что угодно, лишь бы существовал термин – черта, какая-то грань, разделяющая два кардинально отличных друг от друга мира. Все просто – в одном из миров есть Зак и тревожный туман, полный оживших существ и сюжетов, есть волнение, хаотичные вспышки восторга и хлещущее через край любопытство естествоиспытателя. В другом нет ни тумана, ни русалок, всё волнение напускное – сюжеты и существа оживают только на руках фантазёра Майки: распускаются цветами прямо из воздуха, когда он просто находится рядом, падают разноцветным дождем с неба, только чтобы осесть лепестками на его кудрях; Майк фасует по карманам образность как нехуй делать, частенько проебывая по дороге смысл. Да, в этом мире есть только беспечный малыш Майк, раздающий карамельки поэтики... не способный выйти из трикстерства, будто пожизненный бэд-трип поймал; есть музыкальная группа и съемная квартира. Очень редко бывает университет, у Майки, конечно, он случается чаще; звонки матери по выходным – переходный возраст младшей сестры никогда, блять, никогда не закончится. Вялый заплыв по заливу вечной пустоты – этот мир, кажется, сам решил вытолкнуть из себя Джесси. На самом деле, он и подумать не мог, что слова о других мирах по соседству окажутся отражающими реальное положение дел. Зак говорил, что контекста – времени или любого из пространств – не существует, и контекст в самом деле стремительно размывается прямо на глазах у Джесси, который по каким-то причинам не испытывает по этому поводу страха. - Губы алые, - Джесси слышит насмешливо вынесенный в свой адрес вердикт. – А в целом держишься неплохо. Ты искусал рот в мыслях обо мне? - Ага, я кусал их, чтобы не дать себе засмеяться, - Джесси серьезен, этой серьезностью можно было бы поделиться, но всё портит неумолимо крадущаяся к его губам усмешка, вместе с которой ему хочется вытолкнуть это идиотское слово. Шкет. - Что было смешного? – мальчик-русалка щурится, вроде бы ему совсем чуть-чуть интересно. - Я придумал тебе прозвище. Меня больше волнует, почему мы видимся только ночью? Не мог перебросить меня из своего кошмарного сна прямиком в сияющий полдень? На лицо Зака так интересно смотреть – как оно расцветает эмоциями, мелькающими со скоростью меняющейся мозаики маскировочных костюмов из «Помутнения»; Джесси кажется, что Зак – самое живое существо из всех, кого он когда-либо знал. И этот вопрос даже не попытка выяснить, способен ли не в меру одаренный сын водоёмов и застывших в тумане полей играть со временем (или только переступать прозрачные пороги миров, наглухо запечатывая за собой двери), просто Джесси хочется говорить хоть что-нибудь, ему хочется быть в курсе всех деталей и причин. Наверное, было бы проще сказать, что ему хочется быть причастным к миру, которому принадлежит Зак. Самая большая проблема всех этих желаний – Джесси понятия не имеет, что у этого мальчика на уме. - Ночью, потому что мы встретились поздним вечером. Вчерашним уже. - Сейчас типа идёт третий час сегодняшнего... уже утра. - Разве ты не понял, что я отправил тебя спать в тот раз? Джесси на секунду запнулся, не решившись выдавать в ответ что-то откровенно тупое, вроде: «Ты сказал тогда – просыпайся» или «что значит отправил спать, зачем». Но Зак как будто бы не заметил его замешательства и продолжил: - Разумеется, у меня нет власти путешествовать во времени, я могу только переходить из одного мира в другой, как и большинство существ, имеющих человеческий облик, - Зак немного помолчал, - если ты спрашивал об этом. Нырять, перешагивать, перепрыгивать, кочевать, переходить.. переползать? – как угодно можешь делать, в любом случае, при любом выбранном способе смыться в соседнее измерение или даже куда-нибудь подальше, всё это будет называться перемещением между бесконечно большим количеством одновременно существующих реальностей. И это не просто громоздкая фраза, которую я из учебника физики ради забавы выудил или вообще выдумал, чтобы выпендриваться перед... В общем миров на самом деле настолько дохуя, что вообразить конечное количество невозможно. Представь страницы книг, представь прозрачные страницы книг, представь страницы, которые вообще не имеют толщины, – и всё равно граница между одной реальностью и другой будет тоньше. Джесси сидел, привалившись к основанию камня-здоровяка, который облюбовал Зак, всё ещё пребывающий на его вершине. Джесси хотел начать что-то говорить в ответ, к тому же, у него появились новые вопросы, слишком разрозненные и сумбурные, правда, но куда торопиться? Он бы дал формулировку каждому и выстроил их в логической последовательности за пару минут. Просто Джесси чувствовал, что Зак хочет сказать что-то ещё и не хочет, чтобы это выбивалось из уже заданной им канвы. Действительно, мальчик – "нужно узнать, наконец, сколько ему на самом деле лет" – спустя примерно минуту, во время которой он, очевидно, подбирал слова, снова продолжил говорить: – Время – это слишком сложно, Джесси, ни у кого нет власти над ним. Малейшие изменения – даже одну сотую секунды, попробуй, поверни вспять, – и весь огромный, единый механизм бесконечного числа одновременно движущихся в одинаковом направлении (вперед – в будущее, а не назад в прошлое) параллельных пространств, все составляющие этот механизм винтики, шестерёнки и маховики: абсолютно всё в один и тот же момент придёт в нестройное несогласованное движение, чтобы в конце концов бездарно слететь, не сумев достичь хоть какой-то синхронизации. Да и какой в этом смысл - коллективно задрачивать во всех измерениях, чтобы не наследить во время чьей-то экскурсии в прошлое? Какой толк трястись над непобедимым временем, оно же в любом случае никуда не денется: ты не уберешь, не задвинешь его, даже на пару секунд не сможешь остановить, чтобы передохнуть, – время как феномен продолжит существовать и без тебя; ну так какой толк пытаться повернуть его вспять, желать убежать в прошлое, постоянно боясь при этом что-то запороть и навредить тем самым вообще всему? Или вот взять стремление заглянуть в будущее – тупее этого я ничего и придумать не могу, в этом вообще нет смысла, типа прикольно раньше всех посмотреть, что будет? Но только не будет ничего – будущего не существует, есть только поставленное на повтор бесконечное "сегодня", которое за тысячей, сотней тысяч разных обложек не имеет своего лица. И остается лишь перелистывать это нескончаемое "сегодня" как альбом с треками, перемещаться как тень с одной тухлой вечеринки под названием "настоящее" на другую. Одна дверь закрывается, за ней тут же открывается следующая. Но самое забавное, что везде одно и то же всё, с незначительными изменениями в стиле, – разные названия одного и того же магазина канцтоваров на углу, или вот, скажем, примеры поглобальнее – особенности языка, особенности культуры: подарок для любителей погружаться в среду, играя в "найди десять отличий". Но меня всегда как-то больше волновала погода, - к последнему предложению Зак совсем затихает, и Джесси, о котором тот благополучно успел позабыть уже на словах об экскурсии в прошлое, под конец его речи весь обращается в слух. Джесси решает оставить разбор только что услышанного на потом, сейчас было важно.. нет, не так: сейчас ему хотелось просто поддержать диалог, толкая его ещё чуть дальше. Коммуникация Джесси и Зака – воу – наконец сдвинулась с той мёртвой точки, где Джесси сначала охуевал от особенностей строения русалочьего тела, затем пытался с достойной невозмутимостью встретить новость о существовании в районе Тихого океана и конкретно в районе побережья родного штата прочих представителей выдуманных историй, ну а сам Зак просто решил вежливо слить его, наверное, посчитав, типа "нехуй водиться с человеком". Эти мысли развеселили Джесси, и это было странно, потому что только пару минут назад его придавило монолитом ничем не разбавленной тоски Зака (предмет которой ещё предстояло раскрыть). Его монолог отдавался эхом в затылке Джесси и так явственно отдавал горечью, что нельзя было никуда деться. Однако Джесси молчал недолго: - Попадая в параллельный мир, ты прежде всего интересуешься климатом? Несколько необычно, если принимать во внимание то, что ты вообще-то русалка. - Я не люблю сидеть под водой, ты хоть представляешь, какая это скука? - "Заявляет этот бог скепсиса от подводного мира. Нет, не бог, это было всего лишь мнение (больше похожее на исповедь), только что мне теперь с этим мнением делать?". - Любишь смело шагать из реальности в реальность, а не отсиживаться в безопасности? - Точно. На самом деле, только этим я и занимаюсь, Джесс, – шагаю. - Не называй меня так, - Джесси дергается против воли, когда слышит сокращение в свой адрес, но поспешно смотрит вверх с беспечной полуулыбкой, расцветшей за какую-нибудь секунду, прямо в лицо живому воплощению витиеватых далеких мифов, не теряя надежду замять неловкий момент. Тот в ответ смотрит удивленно и – Господь – заинтересованно, даже не стараясь скрыть интереса, немыслимо – второй раз за эту ночь, (если начинать отсчет от полуночи). - Потому что иначе я буду называть тебя Зико, - Джесси отвечает на немой вопрос, вообще не задумываясь над тем, что произносит: буквы сами пришли и сложились в прозвище, которое неожиданно очень ему заходит, а от возможности сократить, наконец, дистанцию, которая между ними двумя измеряется не иначе, как километрами (если вспомнить, что они из разных, блять, миров), вообще кружит голову, и по полной захватывает дух. Тем временем, Зико скатывается по гранитному боку валуна вниз, и в следующую секунду оба валятся на песок с решительным намерением устроить настоящую пляжную драку (кажется, первую в своем роде). Выходит, наверное, не очень правдоподобно. И, очевидно, именно по этой причине, они наконец решают заняться тем, чем обыкновенно занимаются все, попадая к берегу океана.

***

...плавают до самого рассвета, пока первые лучи не начинают золотить воду, пока Джесси, наконец, не бросает попытки обогнать Зико, соревнуясь с ним вольным стилем. Пока оба не глядят друг на друга так, будто вообще впервые видят, – Зак приходит в восторг от возможности рассмотреть цветную "Калифорнию" на спине, от возможности рассмотреть вообще все татуировки Джесси при дневном свете; а еще Зак с удивлением отмечает, что волосы Разерфорда другого цвета – гораздо светлее. У самого Джесси, наверное, тоже накопилось немало заметок о том, какой Зико "при свете солнца", но вряд ли он вспомнит хотя бы одну: когда выяснилось, что Зак может убирать перепонки – "втягивать", Джесси пришел сначала в восторг, а затем сразу в бешенство, – руки Зака без них выглядели лучше, чем нормально, вообще отлично выглядели.