Ch4 / Split
17 октября 2017 г., 03:27
Джесси заваливается домой вымотанный, вымокший, совершенно лишённый сил. Футболка липнет к потной спине, и очень хочется пить. В квартире царит блаженная прохлада и полумрак, купающийся в абсолютно непроницаемой — идеальной — тишине. Открытые только наполовину окна, занавешенные плотной тёмной тканью, не пропускают ни одного солнечного луча.
Джесси стряхивает с ног слипы и с размаха кидает ключи на зеркало. От резкого металлического бренчания Зак дёргается, как током подбитый, неловко спотыкается и заваливается на Джесси. Тот подхватывает его под локоть, ведёт сквозь темноту коридора, мимо крошечной ванной в кухню.
Джесс снимает квартиру, занимающую левое крыло третьего этажа древней пятиэтажки, серой — в цвет тротуара, и неприглядной, как клевета или самолюбование; как предательство, как разврат.
Одна стена кухни — голый кирпич, местами крошащийся; по сенсорной поверхности конфорок электроплиты расползлось внушительных размеров бурое пятно, которое Зак определяет как засохшую кофейную гущу. Холодильник ослепительно белый, как улыбка из рекламы фирменной зубной пасты, вытяжка поломана, жалюзи плотно сомкнуты и опущены до конца. Большую часть пространства занимает массивный стол с сиротливо зажатой в угол пепельницей. Что важнее, из кухни можно попасть на балкон, хранящий стопку бесценных выпусков журналов по истории.
Зак отмечает, что все вещи в кухне, включая бытовую технику, посуду и прочую мелкую утварь, – разномастные, не сочетающиеся друг с другом ни по стилю, ни по цвету. Обстановка создаёт впечатление скудного склада откуда только возможно стащенных предметов быта, скрупулёзно копившихся, чтобы однажды слиться в один пёстрый сплав – небывало диссонирующий интерьер.
Однако жилище Джесси имеет один весомый плюс, отдающий синдромом навязчивых состояний: он заключается в том, что вещей, вообще любых предметов – разношёрстного кухонного барахла, мебели, даже одежды, – куда ни глянь, – невероятно мало. Всё объясняется тем, что Джесси ненавидит хлам, и под этим словом понимает практически всё. Он ненавидит вещи вообще, в целом, в любых проявлениях – от мебели до ничего не значащих безделушек, приятных мелочей. Малейший беспорядок приводит его в бешенство, а любое нагромождение или скопление хлама делает беспомощным. Джесси страдает, вынужденный торчать в забитом «мусором» помещении.
Аскетичная обстановка кажется Заку стильной и страшно тоскливой одновременно, он будто видит другую сторону Разерфорда, и это неожиданно. А ещё, почему-то, очень печально.
— Зико, я наберу тебе ледяную ванну, забью её до отказа колотым льдом и оставлю поблизости графин питьевой воды, — голос Джесси, скрывшегося в одной из всего двух комнат, звучал глухо, но весьма воодушевленно. Вскоре за голосом подтянулся он сам: выскользнул тенью в коридор и в следующий миг материализовался на кухне, держа в руках махровое белоснежное полотенце.
— Я хотел предложить тебе принять ванну, но сначала — пойдём, покажу комнату; она довольно просторная и, хм, вполне пустая, что является её главным и несомненным преимуществом. Здесь кровать — она полностью в твоём распоряжении, разумеется, — я расстелю себе на полу… только, умоляю, не доставай меня! Я люблю спать на жёстком. Ноут врубается… вот так, от интернета пароль выписан в верхнем правом углу календаря. Карандашом, видишь? Сеть называется 'the neighbor' — нет, не моя идея, — Джесси улыбается как-то по-новому: опаляюще тёплой улыбкой, — друг по приколу… выдумал.
Зико на всё только покивал с важным видом. Он затаился и терпеливо ждал финальной реплики.
Джесси объяснил, как в этой пустующей кухне найти самое нужное, а именно — листовой чай, который Зико пообещал заварить совершенно особым способом; сообщил, где прячутся все необходимые принадлежности для ванны. Совсем ничего не сказал относительно второй комнаты и напоследок показал, где искать выключатель, если нужно зажечь свет в туалете.
И… вуаля, — признаётся, как сильно устал, извиняется и просит «всего пару часов на сон». Зак рассеянно соглашается, выскальзывает на балкон, прихватив с собой складной деревянный стул, чудом выживший в мире, где шёл отчаянный и, очевидно, неравный бой с материальным. Зак засыпает мгновенно, и сон его покрыт тиной и водяными лилиями. Он ощущает знакомую тяжесть многотонной массы воды, сдавливающую хрупкий затылок, — ещё секунда, и лопнет… лопается: Зак кричит от раздирающей голову боли, барахтается в путах сковавших по рукам и ногам мерзких водорослей… И куда же теперь плыть? Такая безнадёжная беспробудная пропасть печали разверзлась, что у мальчика почти отъезжает крыша, ему же этого никак не вынести — Зак содрогается в сухом рыдании, кашляет до рвоты, физически неспособный проливать слёзы.
Он просыпается. Дрожащими пальцами осторожно ощупывает липкое от пота белое лицо. Дышит ровно, только кости нещадно ломит, и кружится голова. Зак решает принять обжигающий душ, чтобы скинуть озноб, и только собирается переступить порог, как резко возвращает ногу на место. Лицо мальчика искажает недобрый прищур, и он больше на себя не похож. Красота плавится: детскость черт стекает, оставляя ожоги, горячим воском, — и это подлинные слёзы, что льёт русалка. Новый нечеловеческий лик острый, пугающий; сливовая чернота под глазами проступает точно чернила на страницах дневника Реддла — та же скорость и насыщенный цвет. Зака одолевает ярость, а ещё обжигает ревность, пожирает злоба: «только этого не хватало здесь».
Тупица, — прибавляет свистящим возмущённым шёпотом. Несмотря на все страхи и опасения, Майки искренне недоумевает, какого чёрта Джесси... такой осёл слепой. Ведь всё на поверхности. Какие ему ещё, блядь, нужны доводы?
Всё очевидно, поэтому Марготт кричит Разерфорду в лицо: "Как ты не понимаешь?!", но он не в силах ничего изменить — не достучаться до Джесси; выдумки вдруг оборачиваются кошмарной реальностью, летит фэнтезийная шелуха, и впервые Майки напуган.
Выдыхает почти отчаянно и нервно цедит, находясь на пороге лёгкой истерики:
— Я не знаю, зачем ему ты. А если бы и знал... наверняка знал, что он замыслил дурное, ты бы прислушался ко мне, Джесс, только честно? Можешь не отвечать — это так предсказуемо, — невесело усмехается, и его рот впервые взрезает горькая складка. — Но больше глупо, — малыш Майки ненавидит сдаваться. — Хорошо, так что ты решил? Давай уже покончим со всем этим.
— О чём ты говоришь, что я должен решить, мать твою? — Джесси хочет казаться вспыльчивым, но в груди тянет, он не может сосредоточиться. Не может не замечать, как упирается в диафрагму его раздувшееся сердце, как тревожно и тяжело ухает где-то под самым горлом. — Я только знаю, что не хочу выставлять его за порог, и… ещё я хочу предложить тебе непредвзято взглянуть на Зака, точнее на ситуацию в целом. Тебе не кажется правильным дать ему шанс открыться тебе с той стороны, с какой он открылся мне? Ты не думаешь, что все опасения могут оказаться напрасными? Он может оказаться совсем другим, Майк.
— Господи, это невыносимо… Я всё вижу чересчур ясно, а тебя — твой бред — невозможно слушать, — берётся за ручку двери, рывком распахивает её и оборачивается, стоя вполоборота, — ты так очарован, мне стоит радоваться? Очевидно, что стоит, да? Мы же друзья, Джесс, как же иначе? В любом случае, счастливо.
Майки роется в своей комнате не дольше минуты, подхватывает рюкзак и растворяется. Сокрушительно грохочет входная дверь, и зажатое в свинцовый кулак резиновое сердце Джесси с треском лопается: кровь заливает лёгкие, пачкает диафрагму, липкими каплями лениво ползёт по ребёрным дугам. Он складывается пополам, охуевший от боли.
Вместо крика через гортань лезет скрежет:
— Майки, постой, куда ты? Майки, пожалуйста! Ты… куда, — растерянно бормочет в пустоту комнаты, давясь икотой; ужас заливает лицо слезами.
Всё разрушилось.
***
Майки шёл с остановки, куда его высадил поскрипывающий древним механизмом, пахнущий пылью и стёртым железом автобус, — один из немногих представителей первых американских раритетных моделей, какие нравились малышу Майки больше прочих. Они как сепия-фильтр или рубашки в клетку; как испещрённые царапинами и порезами, лакрично-чёрные старые виниловые пластинки, словно бы натёртые гуталином, льющие прямо в сердце густой и глубокий звук, в котором каждому непременно слышался мотив чего-то настоящего, чего-то утерянного навсегда. Тяга Марготта к ретро-стилю была закономерно обусловлена трепетом перед исторической наукой, которая пронизывала «всякий бесполезный хлам и старьё», как выразился бы Джесси. Майк Марготт сказал бы, что есть… «…вещи, способные поведать тебе о событиях прошлых лет, пропитанные подлинным духом ушедшего времени… хрупче крыльев бабочки истёртая ткань бумаги рассыпающихся на руках пожелтевших страниц — разве это не чудо?». Майки так сильно тащился от всего этого: от любого свидетельства, подтверждающего тот невероятный факт, что когда-то мир все-таки ещё был жив. Сейчас мир, разумеется, мёртв. Последние сомневающиеся, ищущие протеста безумцы исчезли. Хиппи рассовали цветы по карманам и упорхнули в Зачарованный лес (очевидно, выводить новую, передовую расу по-эльфийски красивых и добрых точно святой дух сверхлюдей); пацифисты держат нейтралитет и пытаются в невидимость. Незачем больше устраивать революций и провозглашать свободы; дух или материя — неважно, не иметь мнения первично. Снять со стены плакат или продаться задёшево, «я ничего не считаю», выбор можно не делать, Немо, всё хорошо, — душа ненужная и пустая обменивается на ничего, все идеалы — смешные; «как можно мириться с этим?». Блять, «мир мёртв» — единственный тезис, истинность которого не вызывает сомнений. Голые кости — всё, что осталось от вчерашнего мертвеца, но человечество упорно норовит отпинать труп, гуляющий среди них призраком. И это вроде бы нормально, потому что типа в природе людей… Майки брезгливо морщится, бросает мысли об этом, переключает внимание на свой драгоценный плеер, забитый гигабайтами independence music of uk, и дороже ничего быть не может, разве что… Сердце делает полный предвкушения кувырок, Майки запускает ладонь в пружинящие кудряшки, которые невозможно пропустить сквозь пальцы или расчесать без предварительной подготовки. Он различает едва пробивающийся сквозь плотные жалюзи свет, горящий в родной кухне. Балконная дверь захлопывается за секунду до того, как Майки бросает на нее взгляд, — «Джесси». «Что ты задумал, дружище?». Вообще, интереснее было бы знать, где он пропадал почти целые сутки, но расспросы будут ждать дня расспросов, когда вялая хроника пьяных похождений Разерфорда кого-нибудь заинтересует. Майки ждал, что Джесси начнёт с порога хохотать и хватать его за руки; не справляясь с истерикой, будет прогонять свою невероятную чушь, смешащую всех только в теории (в реальности же выносящую исключительно её автора). Как правило, его катающаяся по полу фигура раздражала всех, кроме Марготта, которого Джесси заражал собственным весельем. Кончалось обычно тем, что Майк задыхался от смеха и трясся, а Джесси невозмутимо строил взрослого человека, слишком серьёзного, чтобы падать на пол и умирать со смеху. Майк взлетает по ступеням и повисает на звонке, подтягивая сползающий полупустой рюкзак. Заперто изнутри, Майки ждёт. Дверь, наконец, открывается, и незнакомец встречает его на пороге, заявляет: — Джесси спит. Мне бы не хотелось его будить, — полумрак в прихожей растушёвывает черты, аккуратно кладёт тени, делая лицо напротив по-детски мягким, чуть печальным, очень нежным. Зак подыскивает свой самый обезоруживающий, рассеянный взгляд, становясь похожим на куклу; подыскивает пугающе хладнокровно, — с отсутствующим, почти скучающим видом. — Вот как? Су-упер. Ты его новый знакомый? Впустишь меня? Я живу здесь вместе с ним, — Майк рассеивает не взгляд, а улыбку, ероша тёмные кудри, и у Зико сводит зубы от одного только его вида. Он усилием воли расслабляет челюсть и припечатывает: — О, так ты его сосед? Прости, я не знал, что здесь живёт ещё кто-то, помимо Джесси, — он знал, — пожалуйста, проходи, — Зак поспешно скользит вглубь коридора, Майк хмурится и вообще сразу выпаливает, что здесь — просто пиздец — всё не так. Всё не так с этим лживым мальчишкой, который какого-то чёрта проник к ним домой, прицепившись к одному доверчивому кретину, и теперь выводит из себя Майка своим насмешливым, неуловимым пренебрежением. На обманчиво невинном лице красноречиво играет вежливое недоумение, призванное скрыть истинные эмоции и окончательно исчерпать терпение Майки. — Я не представился: Зак. Эбелс, — несмело протягивает ладонь, которую Марготт жмёт и в этот же миг, онемев, застывает, — лишённые жизни клешни могли бы принадлежать плавающему в тёплой болотной топи куску мяса. Что за нечисть нагло прикидывается овечкой, и чего хочет от безмятежно спящего олуха? — Очень приятно, Зак, меня зовут Майк, — разувается и оставляет рюкзак на полу, — и, по правде, я не то чтобы просто сосед… Вообще-то Джесси — мой лучший друг, — улыбается как родному и тут же задумчиво тянет, якобы озадаченный, — а ещё, знаешь, он ни разу не упоминал о тебе. Ни разу. Можно сказать, я впервые слышу о загадочном друге по имени Зак, ты можешь поверить в такое? — Зико не может поверить, что это кудрявое чучело смеет кривляться перед ним. Что-то внутри него протестует, требует сейчас же заставить наглеца замолчать — «лишенная слуха и языка тень молчит, стелется по земле и кусает пятки, навсегда оставленная позади»... Зак хочет в лицо ему рассмеяться, но вместо этого вынужден поочерёдно вонзать все оставшиеся осколки фактов (о которые режешься каждый раз, когда лезешь в карман): — Мы познакомились вчера вечером на пляже, — «и наутро я напросился к нему, а он, ты прикинь, даже не стал ломаться. Такая история, Майки, ты — неудивительно — не в то время попал домой». — Понятно, — отвечает предельно вежливо. Зак внезапно чувствует на языке вкус мёда, от которого сводит скулы, спазматически сводит желудок — мучительное отвращение: Зико не переносит мёд. Зико не переносит беспомощно глядеть на то, как сосед просто оставляет его тупить в коридоре и проходит в комнату Джесси, плотно закрывает за собой дверь. Щелчок замка как хлёсткий удар, Зак мечется между желанием шагнуть в параллельную дверь и оказаться там, где нет никакого «Майки — лучшего друга», и желанием набить требухой его выпотрошенную брюшную полость. Почему-то собственная злоба расстраивает и тяготит. Она топит его, как уходящее солнце топит в жидком огне пустыню, выдающую себя за 31-й штат. Один длинный луч разбивается на миллиард поменьше, вдоль стен ползут языки заката, заливая тёплым вечерним светом квадрат кухни… всё мимолётно, всё — ускользающий невыразимый миг; мгновение, задуманное заканчиваться, умирать прямо в момент рождения, неуловимое и прекрасное в неизбежности своей гибели. Невозможно коснуться лучей или додумать до конца красоту кружев, сплетённых тончайшей золотой нитью в узор на окне, невозможно понять нежность свечения, что висит, застыв, в пустых комнатах третьего этажа или на террасе, и тает — только ступи за порог. Осязать напитанный солью воздух и понимать — есть только здесь и только сейчас; пока ещё жив — тянешь руки и готов отдать своё огромное сердце, вложить в него всё стремление, но каждый момент мёртв заранее, а ты никогда не был жив. Стремление отказывалось умирать и пожирало сердце — чистое, жаркое и порывистое: такое, что тебе становилось жаль, такое, что горечь делалась нестерпимой... это сердце обрекает гореть от горя и видеть смерть. Время споткнулось и сердито затикало дальше. Зико берёт заварочный чайник, высыпает листья. Ничего не случилось — в окне только закат. Вечереет. Шмель пробрался сквозь невидимую глазу прорезь и довольно жужжит своё «вззз», зависнув под потолком. В окне только закат. Вечереет. Ничего не произошло. Залить теперь кипятком листья — ароматно задымит чай, заводя порядок. Ничего, вечереет. Череда идёт своим чередом, тик-так, в заварочный чайник пробрался порядок, сердито ворча и заводя своё «вззз»… Зак роняет руки на столешницу, пустая чашка летит на пол — вечереет, не происходит ни-че-го.***
Джесси спросонья вообще не соображает, он устал за целый вчерашний день, за вечер и ночь, что длилась как десяток обычных калифорнийских ночей. А затем он умирал от жары весь следующий полдень, выбирал одежду, произносил слова (что ещё как утомляет), пытался добраться домой. Он не ел двое суток — терпимо. Полумрак стал гуще, «наверное, я проспал всего лишь два часа». Джесси планировал потратить на сон все четыре — четырнадцать. Но, вообще, центральным в представшей перед глазами картине мира было присутствие некого человека в комнате. Зико? Человек тихо зовёт: — Эй, — Майк. — Майки, дружище, ты тут, — приподнимается, ставит подушки вертикально, чтобы облокотиться. Тонкое одеяло путается в ногах. Потягивается, татуированный торс растягивается как меха и заполняет собой пространство, — ты… вообще… давно тут? — Брякает невпопад, чувствуя себя отсталым, и Майки ловит это чувство, чуть слышно ему усмехаясь. Он не нуждается в освещении, чтобы читать друга как с листа. Даже в кромешной темени он почувствует эмоции Джесси, разгадает его настроение, предвосхитит поступки и проанализирует мотивы; точно поймёт, какие желания селятся в дурной голове. А приложив определенную долю усилий и времени и основательно поразмыслив, расколет любое намерение Разерфорда, изу́чит его с разных углов. Майки на самом деле весь из себя плут и ловкач, для него имеет значение только процесс, а конечный продукт — результат — представляется побочным и бесполезным. Потому что на нём для Майка заканчивается игра, которую он ни в коем случае не станет прерывать по собственной инициативе. Он ради забавы приводит в движение крохотные фигурки и белых и чёрных вместе, ссыпает их скопом на непропорционально большую доску, и они прячутся за высокими стенами монохромного лабиринта, бросают фальшивые тени. Колода тасует сама себя, крутит фокусы, распадается на полукруг: арка из карт как своды воображаемого собора дугой поднимается вверх. Раздача летит на все столы сразу, игра бесконечно ставит себя на повтор: финальная черта или новый старт? кем-то забытый блокнот с нестройными рядами цифр… счёт тысячи партий улетает в небытие, никому ненужный и позабытый. Майки не подчиняется общим правилам, но держит в голове точную формулировку каждого. Вокруг и внутри него перманентно что-то движется и переливается, развивается и растёт, и только так Майк может чувствовать относительное облегчение, временное и длящееся ровно столько же, сколько длится движение, то есть до тех пор, пока Майк управляет процессом игры (и под игрой понимается любое совершенное в реальности действие). Только так — в движении — Майки чувствует, что держит контроль, что события пляшут в ритме сыгранной им мелодии. В реальности чувство контроля — трясина иллюзий, которая поглотит его, стоит сбиться хотя бы раз, хотя бы единожды не попасть в ноты. Чувствовать контроль значит безупречно выполнять набивший оскомину алгоритм: Майк выкладывается на двести процентов, заставляет себя превышать возможности и прыгает, блять, выше планетарной орбиты, но самое ключевое — это его отстранённость. Воспринимать реальность как большой сборник игр (разных жанров и категорий, годов выпуска, уровней сложности), отыгрывать любую из них — это возможно, если концентрироваться и думать быстрее. Объективно проанализировать ситуацию можно лишь находясь за пределами, в суперпозиции; жизнь для Майки как набор данных, рассортированных по категориям и степеням важности, и всё было бы так легко, если бы только он был машиной. Майки Марготт блестящий выдумщик, наделённый редким воображением и чистым сердцем, что делает его абсолютно волшебным. Повёрнутый на фантазиях, он совсем немного чудак, выпавший из другого мира в результате сопряжения сфер и с тех пор живущий не среди "нас", а среди образов, что превратили его в одну из абстракций. Его внутреннее сложение хрупче первого льда: он способен улыбаться одними глазами, искрящимися за двоих, но не способен отличить сюжет от окружающей реальности. Так или иначе, кошмарная правда состоит в том, что даже умница Майки не в силах наебывать систему вечно. И это плохо. Плохо, потому что рано или поздно играть в имитацию надоедает, и в этом правиле нет исключений: у всех, в любом случае возникнет потребность поиска субъективных причин, чтобы иметь повод continuer, чтобы оправдать существование, которое может быть каким угодно, только бы держало тебя покрепче. Нужен весомый довод, который мог бы убедить — тебя? шучу, конечно же, Майки Марготта, что ему стоит ещё хотя бы секунду быть здесь. Другими словами, чтобы поверить и снять вопрос причинности, нужно в самом деле себя убедить, увлечь, нужно по-настоящему захотеть остаться. Проблема малыша Майки в том, что он всё делает вроде бы по приколу, воплощает идеи ради самих идей, и причин у этого никаких нет. По-настоящему ему не хочется ничего, разве что плакать, потому что в мире не находится для него ни одного спокойного места. — Я приехал с учёбы, зашёл домой минут пять назад. — Чёртов ботаник, откуда ты приехал? Ты знаешь, что летом от учёбы полагается отдыхать? — Да-да, очень информативно... и что бы я делал без вас, господин остряк? — Майк улыбается. Джесси хмыкает и роняет голову на подушку. — Прослыл бы законченным неудачником среди пидоров-одногруппников? Постой, ты же и так... — ловко уворачивается от пытающегося отвесить пинка Марготта, и весело продолжает, — На твоём месте я бы не расстраивался, в конце концов, они же все подонки, хотя ты упорно пытаешься убедить себя (и меня заодно) в обратном, — Джесси скривился и устало потёр глаза. Он ненавидел его университетских друзей. — Ну и, скажем, без меня ты бы до сих пор думал, что твоя фриковатая чушь нравится девушкам... — Разерфорд бросил на друга взгляд из-под ресниц и уловил промельк ответной улыбки. На самом деле, это был их любимый трюк, который срабатывал в любой компании, — выдать Марготта за конкретно поехавшего (у него получалось изображать чокнутых виртуозно: он понимал природу расстройств, и его игра была близка к жизни), и посмотреть, что будет. Джесси, конечно, вечно обламывал кайф, то прикидывался отморозком и лез в драку, то лез к Майки, который не знал ударов, но стоически терпел ради ненормального друга, которому казалась гомерически смешной идея изобразить сумасшедшего, который не врубается, чего хочет орущий на него (отбитый якобы на всю голову) агрессивный тип. Идея дурацкая, но у Джесси от таких приколов случалась истерика, и обычно всё кончалось тем, что из образов они выпадали и прикалывались уже между собой. — Снова одногруппники-пидоры и критика моей бездарной болтовни. Придумай уже что-нибудь новое, Джесс, а сейчас скажи мне, — Майк выразительно посмотрел на лучшего друга, заинтригованный не меньше озадаченного Разерфорда, — что за очаровательное создание порхает по нашей халупе? — А, так ты уже познакомился с Зико? Ну да, очевидно. И... — Джесси внутренне сжался, — как все прошло? — он не понимал, почему испугался, но увидел воочию, как ожидание чего-то тягостного сгустилось и осело на спинку кресла, куда с ногами забрался Майк. — Зико? А, ну да… Твой, блядь, Зико не собирался пускать меня на порог, ты знаешь? Но я был столь учтив, Джесс, ты можешь вообразить? Столь любезен, что не стал грубить твоему обнаглевшему знакомцу, и был рад сообщить, что я типа живу здесь. И ты знаешь, что он выдал в ответ на это? «Оооо, так ты сосееед?» — таким мерзким издевательским голоском, типа, "только соседа лишнего мне здесь не хватало», ты можешь представить себе, дружище? Нет, чувак, слушай по порядку! — Майк был полон решимости выложить другу всё, даже самое страшное, поведать обо всех возмутительных вещах, что позволил себе отколоть пацан. — Дальше он, всё ещё стоя в дверях, начал уверенно так, весьма убедительно заверять меня, будто не имел ни малейшего представления, что в квартире живёт ещё кто-то, кроме тебя. Вот же маленький пиздабол, Джесс, где ты только его откопал? Майки, конечно, был уверен на все сто, что Джесси про него рассказывал. По крайней мере, хотя бы упоминал в разговорах с Заком. Но правда состояла в том, что разговоры с Заком не могли быть обыкновенными, а точнее они были просто ненормальными: эти двое в них затрагивали темы, область которых витала максимально далеко от обсуждения (или хотя бы упоминания) друзей, знакомых, соседей, кого угодно ещё. Куда им было вспоминать третьи лица, когда разобраться с перемещением между соседними измерениями казалось задачей первостепенной важности, являлось более близкой, более насущной и реальной проблемой, ребром вставшей между ними двумя. Или, например, вопрос выбора шорт. А позировать перед туристами? И — дело чести — заплыв наперегонки! Было, чем заняться, словом. — Не поверишь, я «откопал» его на западном побережье Пацифики. — Окей, с этим всё ясно (картина стара как мир, dude): побережье, пляж, пьяный Разерфорд... но как, скажи мне, вы познакомились? Нет, серьёзно, мне интересно, как мог бы выглядеть, мм, диалог между вами двумя, так что выкладывай, что он тебе сказал (или ты ему?), и как он, блядь, сюда попал, что важнее? — Слушай, Зико просто нырял дохуя далеко от берега (ты бы это видел вообще)... Стоял вечер. Народ практически весь свалил, и я забеспокоился — решил окликнуть его, мол, пусть гребёт к суше. Он догрёб, выбрался из воды и рухнул на песок прямо возле меня (я валялся на своей куртке). Вокруг не было ни души, пустой пляж, ну, ты знаешь: привет-привет, далековато заплыл, приятель! часто бываешь здесь? — всё в таком духе, ии, вот, собственно, вся история. — Джесси помолчал, — таких случаев сотни, дружище, нет? — Допустим, но что было дальше? — у малыша-Майки на самом деле смешной вид, прямо сейчас он похож на воинствующего философа (с этими его порывистыми интонациями, горячностью и сосредоточенным выражением лица), а ещё, ещё Майк, он как срисованный со страниц roman d'aventures неустойчивый холеричный юноша — импульсивный, азартный и переменчивый, pas de chance, ему от собственной смелости голову кружит: неразбавленный риск, чистая катастрофа. Как ненормальный глотает идеи пачками, давится, и кроет истерика: горит жарко, но не дольше горстки секунд сердце. Как синтезировать одержимость? Майки, он такой весь из себя mélancolique garçon, с этими его спутанными кудряшками, толкающими друг друга словами и этой на самом деле щемящей наивной нежностью где-то глубоко-глубоко внутри. Её некому подарить. Никто не купит даже со скидкой. ...с его порывистостью, от которой немеют ладони, и вечной неловкостью, за которой уже не скрыть ни беспомощности, ни ледяного ужаса. С непосредственностью не ребёнка, а лучшего друга пытается вытянуть из Разерфорда подробности ("что? Я должен знать"): — Только не говори, что вы целую ночь тусовались у океана, потому что... это идиотизм, чел, даю сто из ста: ты потащил его по барам, а теперь хочешь вылечить от похмелья. Похвально, но на самом деле глупо, дружище, совсем не в твоём стиле, надо бы отправить его домой, пока у нас не возникли проблемы, понимаешь, о чём я? Сколько ему вообще, 16? Не отвечай только, окей, этого моё сердце может не выдержать... — Не будет проблем, отвали, — Разерфорд поморщился, уже заебанный посыпавшимися на него бессмысленными вопросами. Говорить не хотелось. Хотелось спать. Обрушиться дланью на бренный каркас кровати и вырубиться на сутки. — Он... нездешний. — Да я типа заметил, — протянул резко похолодевший Майк, в голове которого нестройное многоголосье фактов пыталось слиться в одно и запеть. Замелькали протряхивающие током молнии: кусочки паззла сложились, наконец, в картину. В один жутко мистический, вынимающий сердце вывод. Джесси, до сих пор более ли менее расслабленный и спокойный, с кислой миной думал о том, что слить этот разговор будет несколько сложнее, чем он планировал, а планировал он отделаться общими фразами, типа: "этот мальчик совсем обычный, таких сотни в гостиницах и на берегу, в кафе, барах. Болтаются вдоль побережья и табак набивают в бумагу, брось, Майк, ты же меня понимаешь". — Ты тоже отметил его забавный южный выговор? — Разерфорд силится разыграть дурака, и только приближает свой неизбежный крах. На самом деле, он просто отчаянно не хочет говорить о произошедшем с кем бы то ни было, не только с Марготтом, разумеется, но... ...но Майк уже соединил все выплывшие на поверхность факты, считал ключевые приметы, расшифровал кодировку знаков, кричащих ему прямо в лицо — внимательнее приглядывайся! Он так давно живёт в этом мире, в их мире, слитый со всеми сюжетами, образами и абстракциями, и так хорошо со всем этим знаком. Столько лет... сколько лет он посвятил изучению мифологем? Сколько раз мечтал и о чём? Сколько прочёл книг на одном дыхании, залпом, сколько концепций пропустил сквозь себя, сколько переменил мнений? Какими вопросами загорался, и находил ли на них ответы? Нашёл ли малыш Майки хотя бы один ответ, что примирил бы его с этим миром? — О, нет-нет, ничего необычного в его речи, Джесс, наверное, стоит пообщаться поближе? Но, знаешь, его руки… да, приятель, меня больше заинтересовали его руки, такие гладкие и мягкие на ощупь, что блевать тянет! Или, например, походка, типа он не по земле топчется, а развлекается на катке, — он перевёл дыхание. — Ты что, ничего вообще не замечаешь? Ей богу, Джесс, только и умеешь, что ржать, как полный придурок… Ты всегда был тупицей, но поздравляю: сегодня, по ходу, новым рекордом очередное дно проломил, притащив домой чертову русалку! Молчание повисло, высветив одну худощавую фигуру и один правильный профиль, и время возобновило свой бег. Как ни в чём не бывало. Как будто ничего не произошло. — Заткнись, Майки! — Джесси зашипел на друга, вскочил с кровати и быстро прошагал к двери, предусмотрительно запертой, осторожно приложился к ней, — он же может услышать нас! Как будто между фигурой и профилем не сверкали секунду назад белоснежные молнии. — И что? Наплевать, если услышит, так будет даже лучше! Тогда он поймет, что мы всё знаем, смотает щупальца и свалит отсюда. Джесси, это не маленький безобидный эльф, это настоящая нечисть, врубаешься? Чёрт, ты знаешь, в какой мы оба опасности? Представляешь, что русалка может сделать с тобой? Джесси смутился, но позиций не сдал: — Русалки не опасны… в отличие от сирен, которые и есть настоящее зло! — Марготт сдавленно застонал, подорвался с места и чуть театрально запустил руку в волосы. Его рот нервно дёрнулся. Майки сделал глубокий вдох, а потом ещё. — Как же я ошибался, Джесс, когда думал, что весь твой напускной скептицизм — порождение развитой логики и здравого смысла. Он уже успел заморочить тебе голову, задурить: наплёл с три короба, а ты и рад верить; скажи только, почему? Из-за его смазливого личика? А ты знаешь, что на самом деле они несколько иначе выглядят? — убрать издевательский тон у выдумщика не получилось, слишком он был взволнован. —Ты задумывался, каково истинное лицо Зака? Как ты думаешь, Джесс, что будет, если ты попытаешься хотя бы возразить ему? Я скажу тебе – в гневе его черты потеряют человеческое: ты бы не узнал своего драгоценного Зико, и мне жаль, что сейчас ты на меня смотришь, и думаешь, что я ничего не понимаю в этом, что всё не так, что он только тебе открылся, а я нагнетаю без повода. Возможно, ты даже воображаешь, будто бы я ревную, — Майки остановился неизвестно зачем, открыл рот, и... ничего, ни единого звука не получилось. Он яростно глянул на Джесси, и тот поспешил срезать взгляд. Голос вернулся. — Хочешь, чтобы я замолчал, и оставил в покое тебя… вас, — глубоко вдохнул, глянул на Джесси снова. "Это моя последняя попытка расставить всё по местам, чёртов Джесси Разерфорд!". — Джесс, — он постарался обратиться к нему как можно мягче, чтобы не казаться вконец навязчивым и упёртым, and god as my witness, эта мягкость далась нелегко! — Просто поверь мне, дружище, я ведь… никогда не желал тебе зла, ты знаешь; к тому же, мы вместе уже целую чёртову вечность, — глаза Марготта были полны сожаления, будто что-то неотвратимое уже поймало, настигло их. Он взял себя в руки, чтобы закончить. — Я прошу тебя довериться мне ещё один раз, как в старые добрые, только раз! И, клянусь, тебе не придётся впоследствии пожалеть об этом. Просто прими — этот… это существо представляет большу́ю опасность, в его словах не бывает, не будет никогда правды, ты... Джесси, ты меня понимаешь? Это очень важно, это... ложь, одна сплошная ложь, от которой меня выворачивает наизнанку, и я не знаю, как тебя от него ещё не тошнит, — Джесси кажется, что он слышит слёзы. — Ложь вшита в самую его суть, и он дурачит тебя, он лукавит, Джесси. Очевидно, что его близость опасна, и подлинных его намерений нам не раскрыть. Ты не согласен со мной? Джесси слушал, полуприкрыв веки, и кончиками пальцев осторожно прикасался к вискам, выгрызаемым изнутри чудовищной болью. Она медленно спускалась в верхнюю челюсть, обводя яблоко глаза, стекала к зубам по лицевым костям, как бы пропитывая их, разрушая. Зубы болели невыносимо, стиснутые, мучительно пережатые напряжением. Левая половина лица ощущалась покорёженным куском железа. — Ладно, Майки, к чему ты клонишь? Я услышал тебя, поверь: каждое слово выхватил и усвоил, но что ты хочешь, чтобы я сделал? Что ты предлагаешь мне сделать? — Я хочу, чтобы ты выпроводил его, — произносит медленно и раздельно, будто обводит слова по контуру, — и это необходимость, а не моё желание... как ты не понял этого до сих пор? Его необходимо прогнать, и без разницы, тактичен ты будешь или нет. Можешь свалить всё на меня, ну или прикинуться непоследовательным мерзавцем с проблемной психикой. Его не должно быть здесь, Джесс, пусть уползает обратно в своё болото, или откуда он там вылез? Ах да, ты же ничего об этом не знаешь , потому что он нихуя не доверяет тебе, кретин! — Мы встретились на побережье, — ледяной тон Джесси звучит куда увереннее, чем ещё минуту назад, — а там, как ты знаешь, ни одного болота в радиусе приблизительно мили. Зак поднялся со дна, и целый океан ему вместо логова, но главное совершенно в другом — я не могу прогнать его, Майк, прости; я уважаю твою точку зрения, и понимаю все твои опасения, но последнее, чего я хочу, это прощаться с Заком. Понимаешь? Он... он не может уйти, точнее... он уйдёт, только если сам примет такое решение. — Разумеется, сам, — Майки передразнил, максимально кривляясь. Его потопило болезненное раздражение, сквозь которое парализующим ядом сочилась беспомощность, и он уже ничего не пытался скрыть, ему было наплевать. — Ещё раз, сам он никуда не денется, потому что ты нужен ему!***
Зико всё слышит. Он разлёгся на полу посредине кухни, следя за скачущими по потолку зайчиками, бликами. Его нервно дёргает от каждого шороха, стука или глухого возгласа за стеной, а от грохота двери и вовсе подбрасывает на ноги. «Соображай… очевидно — они рассорились!», Зак бросается к плите, ставит чайник, цедит заварку, — чтобы занять себя хоть чем-нибудь. Поселившийся в его руках хаос грозится проползти по пустым коридорам в голову. «Самое время его отвлечь: он расстроен, а ты утешишь его». Больше всего ему нужно быть рядом с Джесси: стоять плечом к плечу, успокаивать и веселить, гасить страхи и охранять секреты. Прямо сейчас он должен поддержать его, как бы ни было сложно (только что лучший друг Разерфорда выстрелил Джесси в голову, а заодно себе прямиком в сердце, и «всё испортил… Скрывать свои чувства — значит до конца отыгрывать роль друга»). Зико способен не только на примитивное злорадство: за эти полчаса он успел разложить на детали, а затем заново собрать lego-модель их непростых отношений, более того, к «мерзкому Майку Марготту» он, если и не проникся настоящим сочувствием, то хотя бы понял его. Несколько раз Зико решал, что ему всё же стоит сымпровизировать: мелодраматично ворваться воплощением справедливости, и в роли решающего гласа любви и дружбы положить спору друзей конец. Это, конечно, был нелепый и бесполезный порыв — горько было думать о страданиях Майки, однако, "нельзя умалить боль истекающего кровью сердца, как нельзя исцелить любовь" (из инкунабулы "Заклиная кровь: как составить темнейший из заговоров"). К тому же, (это грубо, но) теперь Заку было значительно проще. ...полыхающая от волнения тень крадучись скользит вдоль стен. Смешивается у порога, вслушиваясь в дрожащие колебания за стеной, и нехотя обретает контуры. Зак встряхивает плечами, делает символический глубокий вдох — на удачу, прикладывается костяшками и дробно стучит. — Оставь меня, — просит Джесси. Зико зажмуривается. — Он вернётся, — обещает уверенно, тоном слегка усталым, но не терпящим возражений; изо всех сил старается заковать слова в самую прочную сталь, — по-другому не может быть, ты же сам знаешь. Вы связаны, и он вернётся. Только дай ему немного времени, — Джесси молчит, и русалка молчит, молчит-молчит-молчит, потом произносит: — Джесси? Я знаю, ты меня слышишь. Ты слышишь? — ещё минуту негромко колотится в дверь. И когда она открывается, его пальцы с очередным ударом упираются в пустоту. Перед лучистыми русалочьими глазами, в которых отражены блики каждого моря и каждой далёкой верфи, предстаёт Джесси, сам не свой от горя. — Проходи. Извини за… это, — неопределённо взмахивает рукой, под "этим" имея в виду ситуацию в целом, всё целиком: себя, свою тупость, свою боль и свою беспомощность. Падает как подкошенный на кровать, прячет лицо в сведённых крест-накрест предплечьях. Острые локти как переломанные палки торчат. Русалка заходит следом и неслышно притворяет дверь, подпирает её спиной. Джесси, кажется, даже не дышит. "Так звучит тишина после бури". — Тебе нужно на воздух. Пойдем в бар? Хочу попробовать алкоголь. — Что? — Разерфорд рывком отнимает от лица руки, — Ты ни разу не пил спиртное? — Зико кивает, и Джесси со стоном откидывается назад, поражённый до глубины души, — ты это сейчас серьёзно? Почему? — За все мои двести сорок лет — ни разу, — не смеяться непросто, но Зико старается. Всё портит пристальный взгляд не на шутку разволновавшегося мистера Джесси, лицо которого кажется Заку комичным, и он в конце концов не выдерживает: — Брось, конечно, я пил, — закатывает глаза, — я хочу местной выпивки — калифорнийской, — задиристо приподнимает голову и улыбается, улыбается, азарт — всего лишь румянец на его скулах, раскалённые искры в его глазах. / Последние языки заката липнут к стеклу карминово-красной патокой, и очарованный Джесси Разерфорд заглядывает русалке в глаза. Зак роняет бесцветное: — А ещё у меня есть к тебе разговор, Джесси.
