How are things on the west coast?

— Лови! — Джесси колеблется всего секунду, прежде чем одним прицельным броском отправить тонкий шерстяной свитер прямо в руки застигнутого врасплох Зака. — Он тёплый, — роняет якобы безразлично и между делом, но боковым зрением жадно выпаливает каждую ответную реакцию. Искоса поглядывает — «ему нравится?». *** Откровенно говоря, Джесс откопал нечто по-настоящему клёвое среди всего грошового барахла, имевшегося в его скромном владении, исключительно ради Зака. И никогда не признается в этом. В действительности, Джесси жгло любопытство, разбавленное чем-то неясным, — это не то настойчивость, не то горечь, невысказанная и отчаянная; жажда разоблачения главной загадки — что за мысли, тревожные, теснятся в чужой голове? Вот сейчас, например: Зак или радуется, или грустит, и, блять, не нащупать грань — всё будет выглядеть искренне, всё покажется откровенным. «Так не пойдёт», думает Разерфорд, «нихуя». Он задаётся вопросом: если Зак обидится или разозлится, то скажет обо всём без обиняков ему? Назовёт напыщенным индюком и вообще болваном, упрекнёт в отсутствии чувства стиля и меры… «или состроит довольную мину из вежливости, натянет свитер, лишь бы меня не расстраивать?». Вынужденные условности: вежливость веет смертельной скукой, которую ты не ждёшь, которой, вообще-то, никогда не бываешь рад… Но чаще тебе просто плевать. Джесси, конечно, рисуется и корчит авантюриста: ждёт приключений, как «зыби» и ветра с берега, держа наготове доску. Разумеется, любую авантюру и любой азарт он выменяет на искренность, к которой стремится с жадностью, которую ждёт дольше послештормовых волн, хочет сильнее. Дни напролёт ждёт, глядя, как догорает пыл, и, если сложить эти дни, то в сумме выйдет целая жизнь — его жизнь, которой он не находит определений, но знает, что если бы выпало отдавать, то не было бы ни уколов совести, ни пустых сожалений, разве что… Разве что «Что за человек Джесси Разерфорд? Ох, с ним без шансов — подозрительный тип, друзья, ничего святого!», Майк беззаветно смеется, «у него ветер в голове, и… пляж под футболкой, но не стоит испытывать пустых иллюзий. Я перестал давно». Джесси хочет отдать свою жизнь задаром и во имя чего-нибудь: всё по правилам клуба, о котором — тсс — нельзя никому рассказывать! Когда на этой пропащей земле ничего не останется и даже искренности не придётся ждать, Джесси сам объявит войну, «и война эта будет духовной». Джесси сорвёт крест, перепишет прошлое и зажжёт на востоке новый рассвет, взойдёт на алтарь Мирового Идеала ради великих, великолепных целей. На пороге смерти, конечно, оступится и полетит вниз, обрекая своё безрассудное, полное отваги сердце… …до конца дней хранить верность единственной, ненайденной и неразгаданной, бесконечной любви. Безграничной любви, чей безупречный контур явственно проступает сквозь все воспоминания детства, проявляется на фотографиях, что стоят за стеклом разлапистого серванта; «я вижу её контур в рельсовом полотне: в уходящих дугой далеко на юг путях, на которых играет раскалённое солнце; их горячее железо пахнет ничем. Я вижу её на платформах — перронах, пахнущих домом, пахнущих шелковицей и абрикосами, которыми набиваю рот и беззвучно плачу — перроны пахнут Потерянным Летом». Разерфорд не знал, что сделает Зак, не знал, как поступит в следующую секунду. Что важнее — он понятия не имел, как отличить его искренние эмоции от тех, что Зико стремился ему показать. Он гадал, какой была бы его несдержанность? Каким был бы испуг, и каким — ужас? Нить Ариадны выводит его к острию каверзы: «что, если настоящего Зака со мной никогда и не было?». Это больше напоминало абсурд, походило на паранойю… Вполне могло быть чистейшей правдой. *** Переливчатый голос Зико доносится до Разерфорда как сквозь толщу воды: — …тоит, я не замёрзну, — Зак решает опустить некоторые занимательные подробности: молчит о своей невосприимчивости к незначительным перепадам температуры, о крайне низкой чувствительности к природным явлениям в целом. Скажем, пронизывающий до костей ветер он ощутит лишь приятным лёгким покалыванием, вместо того, чтобы продрогнуть под его порывами. Надо сказать, что сам Джесс выглядел отпадно в своём удлинённом чёрном пиджаке без пуговиц и простроченных чёрных брюках. Переодевшись (неизвестно, когда успел), он в спонтанном порыве сменил привычный уличный стиль на классический, и тут же из Джесси-соседа превратился в солидного мистера Разерфорда. Рукава пиджака собирались у локтей, открывая татуированные запястья; белый свободный джемпер, заправленный в строгие брюки, открывал шею и горло. Джесси отмахивается от русалки клишейным: — Молчи, к ночи обещают похолодание, — Зико дёргает от этого «молчи»: ему слышатся в нём отголоски ловко замаскированного раздражения, и он вынужден заниматься самовнушением. — Когда это мистер-наседка успел последний прогноз выслушать? — вынужден несмешно шутить, гнуть издевательски бровь и судорожно выламывать пальцы сцеплённых за спиной нервных рук. — Прости, из головы вылетело, что ты на самом деле древний, как ископаемое: успел разменять третью сотню лет… Видишь ли, бесценным предсказанием со мной поделился великий гугл, — Разерфорд многозначительно глянул на Зака, — после того, разумеется, как я вознёс молитву, — на этих словах тот закатил глаза, но Джесси упрямо продолжил, — трижды исполнил в его честь ритуальный танец и скинул ролик в ютуб… — Разерфорд осклабился, а затем поинтересовался, — Итак, ты, наконец, созрел и хочешь рассказать мне о своём прошлом? Или меня ждёт захватывающая лекция о, хм, природе возникновения мифических существ? — Джесси прячет улыбку в вопросе: ему весело, и этому по обыкновению не найти видимых (адекватных) причин. «Всё происходящее между нами и есть один нескончаемый разговор, но Зико с таким намёком о нём объявил накануне, будто собирается целую ночь уламывать меня отправиться с ним на дело», насмешливо, но в то же время вполне серьезно заключает про себя Джесси. «Неужели сегодня мы подойдем к сути, неужели он вскроет карты? Просто дух захватывает от его тайн и недомолвок…». Да, разговор, который ползёт по швам, как газовый невесомый платок; растекается мыслию по древу как плывущая по щекам тушь, когда бесполезные слова снежной колючей крупой немощно выпадают из заданного контекста, просыпаясь за шиворот путанной бессмысленной околесицей. Разговор проваливается в зияющую чернотой бездну, как в чью-то карикатурно раззявленную беззубую пасть, когда его нить рвётся. Скошенный в онемении рот ломает линию губ, изъеденных как инфекцией паузами, неловко виснущими по углам сапфировой паутиной, сотканной из ничего. В конце концов, все разговоры бьются о каменные плиты молчания, набившего ватой полости и пустоты бессчётных дней, сотни лиг закупорив в вакуум. И только ночью складываются слова — собираются из обломков, чтобы тихим размеренным шёпотом заговаривать обмершую тишину. Зак всё раздумывает над ответом, в том время как Разерфорд припечатывает севшим голосом: — Без разницы на самом деле, о чём пойдёт речь, — Джесс подытоживает, Джесс разваливается на куски от усталости. Вымытые из головы мысли уступают наитию, наспех склеивающему из едва связанных между собой лоскутов акварельный вывод, неловким пятном расцветающий на холсте реальности, прикованной к колченогому мольберту, будто пойманная на острие иглы бабочка. Джесс формулирует чересчур осторожно, чересчур с оглядкой. С оглядкой на лижущие далёкий берег сознания волны, несущие гулкий звук, идущий как бы из ниоткуда и замыкающийся на себе. С оглядкой на html-код неизбывности, описанной на языке программ, оставленной на изнанке потерянной навсегда web-страницы. С оглядкой на отпечаток эха, твердящего о непоправимом. В гнетущей, просроченной тишине воспоминания об отшумевшей буре только ярче вспыхивают, оживают во мраке комнат, напоминающих палаты для душевнобольных. Джесси так и ощущает себя — пациентом дурдома, лишённым надежды на исцеление, обречённым вечно скитаться из комнаты в комнату потерянной и больной тенью с неизгладимым отпечатком безумия на лице. Воспоминания оживают, причиняя боль, и буря будто заново закипает — тишина становится невыносимой, свинцовый кисель ползёт прямо в голову. Джесси пытается подавить тошноту. Отшумевшая буря снесла все крепления и опоры, вырвала с мясом ввинченные винтовые сваи, что держали гнутую костяную клеть вместе с болтавшимся за её прутьями бумажным сердцем, истекающим как кровью словами, что пытаются сложиться в закат и застыть над морем. Тщетно пытаются отыскать совершенную форму, построиться в формулу, что обернула бы их в любовь. Будто держа в рукаве свой последний и главный козырь, Джесси рассуждает общо, старается передать полный смысл, ничего не сказав конкретно. Его выводы не акварель на холсте, а горсть песка в жмени, тем не менее, Джесс разжимает ладонь, и песок подхватывает лёгкая рука ветра. — Я в первую же нашу встречу всё для себя решил... выбрал следовать за тобой и толком даже не сомневался. Боже, — он с силой прижался костяшками к сомкнутым векам, — что я вообще несу? Ты прав, нужно в бар — утопить память, взломать опорно-двигательный аппарат и постараться отключить речевую функцию. Ты расскажешь мне всё, и мы напьёмся… Сейчас как раз время, — Джесс бросает беглый взгляд на часы, затем оглядывается в поисках сигарет, одёргивает пиджак. — Ты… ты выглядишь очень элегантно, — замечает Зико на грани слышимости, не зная, что нужно сделать или сказать, чтобы Джесси, наконец, посмотрел на него. Он ощущает, как их неокрепшие отношения крошатся прямо в его руках, так некстати вдруг сделавшихся неуклюжими, но отчаянно дёргает за последнюю нить, пытаясь обратить на себя внимание Разерфорда. И, неожиданно, это срабатывает: становится тем рычагом и тем побуждением, что заставляет их взглянуть друг на друга, вынуждает столкнуться их ни разу так и не встретившиеся с момента ухода Майки взгляды. Невидимая рука опрокидывает над городом пузатый пузырёк чернил, выкрашивая в черничный цвет небо и остроконечные крыши. Зак рассеянно вглядывается в непроницаемую черноту за стеклом, не находя ничего, кроме собственного отражения. Неизъяснимая тревога снедает его. *** Они выходят на воздух, и Джесси неуловимо меняется, расслабленно ведёт плечами. Он, наконец, в своей стихии – шататься по пустынным улицам с наступлением темноты привычнее, чем дышать. Щелчком выбивает из пачки Marlboro Filters хрустящую сигарету, выпорхнувшее пламя мелко дрожит и облизывает ладонь. Джесс затягивается во всю силу легких и выдыхает с нескрываемым облегчением – все сомнения он оставил пылиться в квартире, не без удовольствия заперев дверь. Будто пытаясь уйти от копов, шатаются по неверному лабиринту улиц и переулков, повинуясь маршруту, проложенному в сознании Джесси, на которого Зак периодически поглядывает потрясённо (он абсолютно дезориентирован, и без проводника просто шёл бы на запах соли). Свернули на Лауренс-драйв, по касательной пересекли небольшой парк. Дорога круто повернула налево и дальше шла полукругом до ближайшего перекрёстка. Джесси задумал сводить Зико в ирландский паб (лучшее заведение в городе!), где виски лежал в основе фирменных десертов и подавляющего большинства коктейлей. Погруженный в раздумья о том, что именно он предложит отведать в первую очередь («может, заказать ему ирландский кофе со взбитыми сливками?»), Джесс не видит необычайно робких попыток Зака возобновить между ними прерванное общение, которое с уходом Марготта будто сошло с проторенной колеи и не захотело вставать обратно, всё никак не клеилось, только налетало из раза в раз на незримую стену. Всё шло худо, из рук вон: вымотанный Зак уже без особой надежды, прежде всегда полыхавшей ярко, подыскивал ключи к переменившемуся после ссоры Джесси, которого он перестал понимать, перестал чувствовать, хотя раньше — до — ему было достаточно одного взгляда. Теперь же Зико будто стремительно слеп. Он решает бросить думать и задаёт вопрос, который является только вопросом и ничем больше, ждёт-ждёт-ждёт, но ответа не следует. Переспрашивает понуро: — Джесси, ты меня слышишь? Сколько нам добираться до места? — Не так долго, — Разерфорд отзывается издалека, — после пересечения Парк-авеню и Западного шоссе спустимся ещё на полквартала. Нам нужен последний поворот перед главной развязкой. — Хорошо. Круто, — никто ничего не добавляет к хрусту каменной крошки, к протяжно гудящему издалека клаксону. Ветер оцепенел, чтобы никогда не покидать непослушных волос сказочника. Они молчат добрую четверть часа, пока Джесси не делает крутой поворот, чтобы срезать по диагонали. Молниеносный рывок вдоль заброшенного стадиона, оскальзываются на мокрой траве, бегом через пустырь, серия зигзагов сквозь рваную сетку забора, широкий прыжок, чтобы перемахнуть через каменную ограду… приземляются на гладкий асфальт частной полупустой парковки, изрешечённой дырами никем не занятых мест. Бегут наперегонки, Джесси открыто наслаждается: опьяняет свобода, ветер; мажет кончиками пальцев по пыльным бокам капотов… Не думает сбавлять или поддаваться, летит на предельной скорости, а согнутый пополам Зико плётется где-то сзади, не выпуская исколотый болью бок. Пересекают границу паркинга, из-за угла выворачивает панорама: развлекательный квартал — mini-town, сердцем которого справедливо признан старый-старый, знаменитый ирландский паб. Зико глазеет по сторонам, забив на Джесси (его выебоны) и долбанный бег: по обеим сторонам от русалки смешно посапывают сладко дремлющие до утра гиганты — торговые центры, высотой в три, пять, семь этажей. Потухшие их тела умиротворённо дышат абсолютным покоем, на время лишённые заряженного потока, восторгая по-детски впечатлительного Зака. Он пожирает глазами яркие даже ночью витрины, прижимается, оставляет на безупречно чистом стекле пятна перепончатых тонких рук. Разерфорду на городскую архитектуру плевать, как и положено представителю постмодерна, он ловит холодные ярко-зелёные сполохи неона, синтетический свет которого обнимает буквы вывески по контуру. Они спешат через дорогу – пустую в такое время – и оказываются, наконец, на месте. Обновлённое здание древнего паба занимает пять вытянутых продольно просторных залов, соединённых арочными проёмами. В первый и главный попадаешь через холл и парадный вход, выскальзываешь перекурить из него же во двор через двери выхода. Позади массивной тёмной столешницы во всю стену тянутся полки, заставленные переливающимися в искусственном свете бутылками крепкого алкоголя: дорогого и не слишком, первоклассного и просто качественного. Толчея у входа, на две трети состоящая из друзей Разерфорда, кажется, никак не идёт на убыль, как в кино просто — Джесси влетает внутрь, здоровается со всеми подряд и хаотично жмёт руки, пьёт жидкий огонь с полными на вид отморозками, задыхается, кашляет, смеется как недоумок. Зак теряет его из виду и потерянно озирается, через мгновение находя флиртующего с барменом Джесси у стойки и локтями прокладывая к нему дорогу, небрежной полуулыбкой украсив лицо. Всё вокруг кажется неприветливым, но он берёт себя в руки, превращает нервозность в трепет, и ждет времени, когда они окажутся лицом к лицу… но с другой стороны — что ему это время? Джесси уже как будто чужой, уже не с ним — глядит сквозь него, забивая стеклом глаза и горло, лишь бы отстраниться, лишь бы уплыть подальше. Зико хочет обратно в родной океан — бесконечная колыбельная волн, бесконечный заплыв, небо. При одной только мысли об этом у Зака ломит запястья — так сильно он любит Пацифику. Джесси отлипает от барной стойки в эффекте дичайшего slow mo, красноречиво подмигивает мальчишке-бармену, который от такого едва не роняет бутылку элитного гватемальского рома, смущенный раскованностью и слегка угловатой красотой ненормального Джесси, который… …ищет, тем временем, пару незанятых мест подальше от бара, чтобы сесть напротив русалки за стол, торжественно водрузив на него два высоченных, чуть запотевших бокала, внутри которых ядовитые цветные слои лежат как разукрашенные сугробы. — Коктейли по авторскому рецепту. Понятия не имею, что там, но мне обещали потрясный вкус. — Ага, страшно подумать, что там за вкус ты ему наобещал… Недоделанный Казанова, — Зак ухмыляется как-то совсем не по-русалочьи, а как обычный земной мальчишка, ловко откалывающий пошлые шутки. Джесси этому значения не придаёт и расплывается, как идиот, в улыбке. Поясняет: — Мне хватило одного комплимента и пары взглядов… чтобы мальчик наотрез отказался брать с меня деньги за свою фирменную выпивку, — Разерфорд прикладывается к соломинке и отпивает. — Понимаешь теперь, что я за человек… — кривляется и следом роняет, — кстати, это просто божественно! Русалка и бесстыжий повеса заняли укромные места во втором зале, где с потолка струился знакомый уличный неон, вымазывающий лица инфернальной зеленью. Посредине тянулась высокая тёмно-бордовая перегородка, по бокам которой перпендикулярно росли такие же тёмные ограждения, делящие пространство по двум сторонам на укромные отсеки со столами и обитыми бледно-зелёной кожей сидениями. Они сидели в этой импровизированной изоляции как в кабине какого-нибудь космолёта, как в тележке колеса обозрения, замершей в вышине. Покачивались в несущем плацкартном вагоне, в окнах которого юркими цветными рыбками плыли бокалы, подхваченные апатичными, как само аквариумное стекло, обитателями провинциального паба. Зак ухитрялся поддерживать непринуждённую болтовню и трепаться ни о чём в особенности, соскальзывая во всё более прозрачные, лишённые наполнения темы, вот уже полтора часа кряду. Джесси всё это время вполне уверенно цедил виски, избавляя голову от давящего напряжения, впрочем, нисколько пока ещё не пьянея. Ему, честно говоря, было скучно и всё сложнее давалось не ёрзать, спокойно сидеть на месте – тянуло подвигаться, возможно, даже потанцевать, но никак не тянуть и дальше этот ленивый обмен ничего не значащими, пустыми, в сущности, репликами. Он приговаривает остатки очередной порции одним глотком, заводит сцепленные руки за голову и чуть громче положенного осведомляется: — Так о чем ты хотел поговорить со мной, Зико? — бросает серьёзный и вместе с тем рассредоточенный взгляд. Рысьи глаза русалки на мгновение неприметно сужаются, рефлекторно пряча взволнованную, взрезанную тревожным промельком гладь. Невозможно считать реакции Зико, молниеносно уничтожаемые в зачатке, но вполне можно понаблюдать за ним, отбрасывая только мешающую загадочность и вообще всю его мифологичность, всю неземную природу, как он сам, помнится, ему и советовал. Вполне можно увидеть нервозность, хотя Зико ни на секунду не палится с ней, не выдаёт абсолютно ничем, и всё равно Джесси… знает, нет, наверное, просто каким-то десятым местом чувствует, что мальчик нервничает. И ещё больше, поэтому, восторгает его контроль, но бессмысленно подавлять эмоции, если не знаешь, на что заменить их, что показать в ответ. «Всё решается выбором тактики, выбором инструментария». Джесси пытается подавить рвущийся наружу колоссальный зевок, оглядывается скучающе, и неожиданно для себя отмечает, что толпа поредела, схлынула: посетителей значительно поубавилось. Зико молчит, но Джесси молчание не устраивает, поэтому он вдруг резко подаётся вперёд, вполне уверенно глядя русалке в глаза: — Ну, так что? Я в высшей степени заинтригован, прямо-таки сгораю от любопытства… Тон Разерфорда так очевидно говорил об обратном, что Зак готов был схватиться за голову от ужаса и бессилия. Он ненавидел импровизировать, не умел вести себя в условиях поражения, (потому что никогда не проигрывал). Зак щелкает пальцами, улыбается нежно… такой невозможно неправильный, неуместный – здесь, в этом прокуренном помещении, пронизанном пьяными развесёлыми воплями обитателей паба. Зико просто не знал, как вести себя, что говорить и когда смеяться; не знал, как ведут себя люди — простые люди, выпивая в баре, встречая старых знакомых, которых тысячу лет не видели… И было бы наплевать на осечки, но именно сейчас Зак должен был владеть вниманием Джесси, должен был безраздельно занимать все его мысли, но дело в том, что Джесси просто вымотался, перегорел: эмоции, в особенности восхищение, истощили его, и организм перешел в режим сохранения, скрашивая внимание помехами, позволяющими ничего не воспринимать. Зико не мог все испортить сейчас, но просто слить ситуацию он не мог тоже. Он не посмел бы сказать, что тайны никакой нет, и что он просто решил разыграть Джесси… так еще хуже; нужно думать, нужно собраться и все придумать, и вдруг — БАМ!! Неясная вспышка. «Окей, легко — всё будет клёво, я же просто должен ему рассказать». — Знаешь, это сложно, я так долго готовился к этому разговору, и, признаться, ужасно нервничаю. Дело в том, что… —Зико, ты простишь меня, если я отлучусь на минуту? Как раз пока соберёшься с мыслями. — А ты… — Проветриться. После выпивки нестерпимо тянет курить. Не уходи никуда, мистер Перепончатый Интриган, — с нажимом, но очевидной улыбкой всё сводит в шутку и выскальзывает через проём. — Да… да, Джесс, разумеется, — в дурном зелёном неоне вдруг отчётливо полыхнуло багряным, на мгновение нестерпимо ярко высветив в лице русалки острые, хищнические черты. В воздухе расползся кисловатый запах полусгнивших осенних листьев, мокрого сена и пепла, разбавленный траурным дуновением увядших лилий. Куда более страшный дух клубился на улице — ластился у порогов и лип к окнам, норовя просочиться внутрь. У дверей заднего выхода отчётливо, тошнотворно веяло сладковатым смрадом палёной плоти. *** — Джесси!! — резко оборачивается на звук имени, раздражённо щёлкает языком. Вглядывается без особой охоты в спешащий к нему силуэт, с удивлением узнаёт в нём однокурсника малыша Марготта. — Приветствую, Энтони, чем обязан? — старается изобразить волнение пополам с радостью. Выходит, откровенно говоря, так себе. — Разерфорд, дружище, где тебя только черти носят? – Джесси протягивает зажигалку, и колючее пламя выхватывает из темноты курносое улыбающееся лицо. Улыбка Энтони была пьяной и доброй, и Джесси смягчился. — Всё по побережью, мой друг, — то там, то здесь. — Видел, ты не один сегодня? — очевидный намёк в глазах Тони возвращает раздражение, на миг отступившее с первыми глотками дыма. — Не один, ага. Ты бы топал отсюда, приятель, во мне пол-литра ирландского виски, и я уже собирался домой, — вышло несколько резче, чем ему бы хотелось, но Разерфорд шёл к этому не один час, последовательно заливая в себя алкоголь. Голова была пустой, абсолютно лёгкой. Ему нравилось. — Да ладно, не заводись, я тоже скоро отчаливаю. Душно здесь. Они курят молча, глядя, как клубы дыма потрясающе медленно тают в остывшем воздухе. Джесси говорить не хочется, но он понимает, что парень так просто не сдастся. И точно: — Симпатичный мальчик, — примирительно выставляет вперёд ладони в ответ на грозный взгляд, — кстати, — нагибается к урне и методично сминает окурок о её край, — ты не знаешь, где крошка Майки? Хотел его вытащить, но этот засранец опять не снимает трубку. Ты не против, если я зайду к вам его проведать? Мало ли, он дома. Джесси ничем не выдаёт сковавшего его напряжения. Докуривает, безразлично пожимает плечами и кривит губы: — Ты знаешь, со вчера его не видел, — глядит прямо, приподнимая в сыгранном недоумении брови. Тони смотрит непонимающе. «Пусть катится к чёрту — вместе со своим беспокойством, вместе с фальшивым смехом и глупой радостью». — Ясно. Ну ладно. Удачи, Джесс, — хлопает по плечу и задерживает взгляд на лице Разерфодра всего секунду, — если что о Марготте будет слышно, дай мне знать. Хорошо? — Да. Да, конечно, о чём речь? Появится, не переживай. Джесс провожает слегка пошатывающего Тони нервным смешком. Озабоченность их общего с Майком друга кажется ему нелепой и неуместной — карикатурной, а сам Энтони – лживым типом, о котором он забывает меньше, чем за минуту. "Что он вообще может знать?". Но прежде чем уйти, причёсывает пятернёй волосы и зачем-то проговаривает вслух: — Спокойно, Разерфорд. Внутри тебя ждёт русалка, а Майки просто играет. Развлекается, верно? «Не будем ему мешать». *** В пропитанный дымом и запахом алкоголя паб Джесси возвращается как раз вовремя, чтобы увидеть — отвратительного вида верзила громко и пьяно отпускает пошлые комментарии по поводу внешности Зака. Липнет к их столику, тянет к русалке волосатые потные клешни, которые Разерфорду хочется с мясом выдрать, — вид испуганного, растерянного мальчика приводит его в ярость, чистую и безотчётную, и он срывается с места. В следующее мгновение всё происходит быстро — Джесс в несколько долгих прыжков пересекает разделяющее их расстояние, наваливается на неприятеля со спины, валит его на пол и обрушивает град хаотичных, но метких ударов – лицо, сердце, печень; ещё раз лицо — ещё-ещё-ещё. Безымянный дурно пахнущий здоровяк – давний друг хозяина заведения – выглядит разъярённо: задушенно стонет, прокуренным хриплым голосом пытается выдавить из себя ругательства; в конце концов группируется, ловит руки тощего Разерфорда в замок и отшвыривает его от себя как котёнка. Зико дышит загнанно, расширенные зрачки – два бьющих о радужку чернеющих океана – делают растерянный, расфокусированный взгляд русалки почти безумным; губы влажно блестят. Охрана поспевает как раз в тот момент, когда Джесс, вытирая разбитый алеющий рот разодранным рукавом дорогущего – любимого – пиджака, пытается угостить неприятеля кулаками снова. Их выталкивают на холод, и Джесси в душе даже рад – волноваться, на самом деле, особо не о чем – даром, что отделались лёгким испугом и дюжиной неодобрительных взглядов вслед. Всё могло быть гораздо хуже. Разерфорд выпрямляется, хрустит костями спины и невыносимо медленно проводит шершавым языком по чуть распухшим, пульсирующим кровью губам. Обнимает дрожащего от нахлынувшего адреналина и ночной свежести Зака, чувствует себя как никогда живым. *** Они бредут в сторону океана – хотелось бы, конечно, домой: пить чай (или грог, или ром, или плещущийся на дне стянутой под шумок бутылки виски с горячих губ слизывать), ржать от собственной пьяной и оголтелой тупости и от усталости падать на свежие простыни под самое утро, но идти получалось только на запах соли. Джесси не знал, почему. Джесси сглатывает чертову соль снова и снова, осторожно трогает разбитые губы кончиком языка и поглядывает на русалку. Обдумывает. Зико, не обращая никакого внимания ни на что, удручённо вздыхает рядом, разочарованный тем, что не в силах ничем помочь. Помочь он, конечно, может. Ещё как. Калифорнийская ночь темна, хоть глаз выколи: звёзды на бескрайнем бархатном небе – усыпанный сверкающими бриллиантами потусторонний сад, где растут, зацветают пышным и ярким цветом самые загадочные и правдивые сновидения. Они совершенно точно каким-то невероятным образом (у Зико спроси, как) на какой-то миг оказались не здесь – только что по Лауренс-драйв топали, но теперь вокруг невыразимо прекрасный, нездешний театр теней раскинулся. Калифорнийская – какая угодно другая – ночь полна не ужасов, но разлитого в воздухе предвкушения, что несёт с собой солёный (как вкус на губах Разерфорда) ветер Пацифики. Джесс, не в состоянии больше сдерживаться, подаётся вперед. Если начистоту, то пинками, с позором вытуренные из паба за драку мальчики достаточно пьяны, чтобы до конца веселиться и не думать о завтрашнем дне. Достаточно пьяны, чтобы сцеплять ладони; чтобы цепляться за края пиджака/свитера и целовать друг друга по дороге домой – жадно, рвано и безотчётно. Джесси держит перепончатую ладонь очень крепко, прижимает Зака всем его стройным, обточенным океанскими водами телом к шершавым стенам домов, как в кино, ну разумеется. Целует так, как Зико всегда хотелось, и он смотрит очень серьёзно сквозь/между мокрыми поцелуями. Майки Марготт сказал бы – никогда не выходи в поле в полдень и ни в коем случае не влюбляйся в русалку, "вместе с её любовью, увы, только боль и горе припляшут в гости". Майки Марготт предостерёг бы: "Пожалуйста, будь осторожен, Джесси, не поддавайся неверному блеску глаз, держись подальше от русалочьих мёртвых рук". Но малыша Майка нет рядом, и Зико томно сверкает глазами безнаказанно абсолютно, так искренне смотрит, что не верить не получается. Шепчет сбивчиво: – Я никогда не думал, что ты вступишься за меня, Джесс. Вот так... просто бросишься на него – на этого мужика – и будешь лупить его, чёрт возьми! Он же больше тебя раз в сто, совершенно точно сильнее... Он мог убить тебя, ты понимаешь? – фраза обрывается, и Зак опускает взгляд. Смущается, блять, как девчонка – ну то есть совершенно очаровательно, и Разерфорд гордо и самую чуточку глупо расправляет острые плечи, приосанивается, бросая неловко дрожащим голосом: – В смысле – ты не думал, что я вступлюсь? – Джесс непозволительно палится: откашливается, хрипит в сладко пахнущей тишине, которая к их рукам и горящим лицам как мокрая вата липнет, и выдаёт захлёстывающее его с головой волнение. – У меня, если честно, голова чуть не уехала… все мысли – к чёрту, я только тебя видел. Малыш… – выдыхает чуть слышно, будто стыдится этого сводящего зубы нежностью слова. Стыдится само́й захлёстывающей его нежности, но не может больше держать в себе: не знает, куда её деть. – Да, знаешь, тебя видел, и ещё – грязные руки этого потного обкуренного ублюдка, – сплёвывает зло на асфальт и закусывает изрезанные безжалостным морским ветром губы, – ты испугался? Сильно? – берёт в горсть ладоней, обхватывает еле касаясь трепещущее лицо Зака, заглядывает в самую глубину его глаз взволнованно. Пытается в нежность – потресканными, огрубевшими подушечками больших пальцев аккуратно и медленно очерчивает изгибы скул, гладит и сам себе не может поверить: он ни с кем, никогда таким не был. Не испытывал такого ни разу – Джесс задыхается, его топит незнакомое доселе чувство, которое выворачивает сухожилия наизнанку, выворачивает желудок - внутренности... и хочется упасть на колени перед русалкой, хочется целовать, хочется позорно хныкать и умолять остаться. Он влюблён, конечно же, он влюблён – он любит его; Джесси кроет от осознания, от собственной беспомощности, беззащитности перед неизбежным, непоправимым... кроет от испытанного доверия, от испытанного. На деле, Разерфорд только кажется клёвым и независимым. Образ повесы и похуиста работает, только когда ему действительно всё равно. В таком случае ему ничего не стоит обаять любого: приковать внимание девочки, мальчика – целого зала, ждущего его песен и музыки Марготта. Однако Джесси совершенно, от слова "совсем" не умеет выражать свои настоящие чувства. Абсолютно теряется в условиях... таких, как сейчас: в условиях нежности и жара тел, что настойчиво предлагает Зак. Джесси не знает, как вести себя ним, не знает, что нужно в таких случаях говорить. Неуклюжий влюблённый придурок – так он себя ощущает, а ещё откуда-то знает отлично, чувствует: это самый главный – самый ценный и важный – момент в его грёбанной жизни. Ладони позорно потеют. Дыхание вырывается паром и упирается, оседает на губах Зака, который тянется к нему, просит. Джесси с трудом может себя контролировать: болезненно-сладко ноют запястья, низ живота стягивает в раскалённый узел желание, которое становится невыносимым; как под напором цунами летит и сминается самоконтроль. – Я боялся, что ты не придёшь, – Зико, наконец, отвечает, сухо сглатывая вязкий ком. Он не знает, что в таких случаях полагается говорить, и беззвучно молится всем известным речным богам, что баюкали его в колыбели, сплетая сны, чтобы они не дали ему облажаться. Думать на самом деле не получается, он только смотрит в глаза Джесси пристально, надеясь, что взглядом сумеет передать всё: эту сумасшедшую бурю, что гуляет меж рёбер и завывает гулко, отчаянно; все желания, что не находят выхода, жарко скапливаясь внизу. Зак облизывает влажно губы – десятый, наверное, раз за ночь – и Джесс не выдерживает – впивается в них жадно: сминает, чувствует – он с ума сходит, целовать его слишком клёво – этот мальчик в его крови теперь, в клетках, в легких, в генетическом коде. Он его никуда, ни за что не отпустит: просто не получится отпустить. Они целуются долго и сладко. (Никто из них не смог бы наверняка сказать, сколько именно прошло времени: пять минут или целая вечность минула, вихрем пронеслась мимо). Джесси так хорошо – Джесси неосторожен: – Кажется, я любл… – Зико поспешно прикладывает палец к его губам, и Джесс, разумеется, одёргивает себя. Покорно закрывает глаза и не без горькой усмешки напоминает: – Пора домой. Скоро утро, – смотрит внимательно и, блять, чересчур влюблённо – так смотрит, что Зико становится нехорошо. Его тошнит, глаза жжёт нестерпимо: это подкрадывается обморок. Обморок, как единственный выход – как единственно верный, логичный исход. Человеческих переживаний русалке не вытерпеть, настоящих чувств – просто не пережить. Слишком много эмоций, чересчур мало лжи. Зак никогда не испытывал ничего подобного и теперь задыхается, хватается обречённо за ускользающие из его перепончатых рук скользкие края реальности – она уплывает, а он так и не смог ничего ему рассказать. Не успел попросить. Но сейчас – самое время. Сейчас он не думает, не колеблется: ему необходимо суметь, наконец, почувствовать. Почувствовать его и понять: любовь в самом деле настолько прекрасна, что можно ради неё умереть? Вся интрига этого вечера разбивается о взволнованные русалочьи слова, что звучат как завет или как заклинание, но на деле не несут в себе ничего, кроме истинного желания Зака: – Джесс, – выдыхает и, чтобы не испугаться, порывисто и крепко целует Джесси ещё раз, – ты не был бы против... Ты не хотел бы на один день поменяться со мной местами? – Что? – Разерфорд смотрит непонимающе. Ему кажется, он ослышался. Зико поясняет терпеливо и медленно, старательно артикулируя и чётко разграничивая слова: – Ты бы хотел на один день стать русалкой? А я – всего лишь на день, Джесси – обернулся бы человеком, – набирает воздуха, потому что волнуется пиздец как, и продолжает, – и смог бы... смог бы почувствовать, – предвосхищая готовое сорваться с губ Джесси "wh..", добавляет, – тебя почувствовать, Джесс. Нас. Я смог бы узнать, каково это – быть человеком.