После весны

Когда Регис очнулся, ему показалось, что это можно сравнить с муками рождения. Он пришел в этот мир, не имея ничего. У него не было глаз, ушей, кожи, конечностей. Не было языка и горла, чтобы кричать от ужаса или боли. Но и ужаса не было. У вампиров нет души, поэтому подобные эмоции ему были недоступны — так он думал в самом начале. И боли он не чувствовал. Все рецепторы сгорели, как и нервная ткань, и все органы, и у него не было ни единого шанса понять, где он и что с ним происходит. Он пришёл в мир, не имея ничего, но очень скоро понял, что в том, что с ним случилось, не было ничего общего с рождением. Он был слеп, глух и абсолютно беззащитен, но рядом не было матери, которая могла обнять его своими крыльями, прижать к груди и впервые в жизни напоить молоком и кровью. Не было ничего. Лишь холод — не физический, а куда более глубокий и безнадёжный. Ему потребовалось время, чтобы осознать: впереди были века и тысячелетия такого же ничто. Время. Не быстротечная река из баллад, а застывшая чёрная смола, которой он увяз, словно насекомое. В самом понятии времени не было смысла, если каждый следующий миг ничем не отличался от предыдущего, а никакое движение — изменение — не являлось возможным. Самым пугающим было то, что он продолжал существовать. Жестокая насмешка судьбы: высший вампир, сильнейшее и опаснейшее из разумных существ, населяющих сей мир, попал в ловушку собственного бессмертия. Когда Регис впервые задумался об этом, он едва не лишился рассудка. Даже стоя на пороге смерти, когда человеческий чародей разорвал его, когда пришло пламя и невероятная, чудовищная боль, он не испытывал ничего подобного. Таков был страх. Он думал, что теперь, пожалуй, еще больше жалеет людей. Теперь он понимал, что страх мог даже мудрого толкнуть на ужасные или глупые поступки. Вскоре воспоминания о людях и прежней жизни поблекли. Тишина была оглушительной, тьма — ослепительной. Реальность осталась за удушливым непроницаемым коконом, выбраться из которого он не мог. Раз за разом он пытался использовать прогнившую, но все еще нерушимую пуповину между своей сущностью и плотью, чтобы запустить регенерацию. Раз за разом терпел неудачу. Всё его существо объял незнакомый леденящий ужас, а всё прочее уже не имело значения.

***

В какой-то миг всё изменилось. Смутные механические вибрации. Рокот. После длительной сводящей с ума депривации, после слепоты, глухоты и покоя это было сродни погружению в чистый лесной родник после многих недель в пустыне. Изголодавшийся по любым ощущениям Регис купался в нём, почти поверив, что что-то ещё может измениться. Рокот нарастал, а затем его снова разорвало на части.

***

Оплавленная колонна, покрытая остекленевшей массой, раскололась под обрушившейся на неё многотонной каменной лавиной. То был день, когда чародейки Глевиссиг, Мец и Меригольд объединили силы и уничтожили замок Стигга.

***

После этого Регис в полной мере познал безнадёжное отчаяние положения, в котором он оказался. Он догадывался, что что-то произошло снаружи. Но время шло, и надежда — даже не на освобождение, а лишь на повторение ощущений, которые позволили ему почувствовать ход жизни, — таяла. Он не знал, сколько прошло времени от осады крепости Вильгефорца до появления рокота, а с ним — нового ущерба его физической оболочки. Раньше-то он, глупец, думал, что от той и так ничего не осталось… Не знал он и то, сколько ему было отмерено до того, как рассудок не выдержит и растворится в беспросветной холодной пустоте и одиночестве. Он перестал даже пытаться перекинуться в другую форму. Вместо этого отпускал свой разум, позволяя ему, как болотному огню, блуждать в подёрнутых туманом воспоминаниях. Вспоминал случаи из врачебной практики и лечение, которое рекомендовал. Представлял препарации, вспоминал те, которые проводил сам и на которые его приглашали. Затем обратился к травничеству. Мысленно сравнивал формы лепестков у различных видов короставника, что произрастали в разных уголках континента. Регис обнаружил, что его память хранит достаточно информации, чтобы в ней можно было спрятаться от собственных мыслей. Порой ему даже казалось, что он примирился со своим положением. Одно преимущество было бесспорным. Прежде у него никогда не было столько времени на размышления, а теперь в его распоряжении была вечность — роскошь, которой не обладал никто из живущих до него ученых. Вечность, которую он мог потратить на размышления. Он думал о связи материи и сознания. Вспоминал примеры существ, которые обходились без какой-либо из этих составляющих. Големы и утопцы были лишены разума, призраки и духи — тел. Сперва он завидовал первым и ужасался судьбе вторых. Его разум был привязан к лишённому формы и чувств куску плоти, и разорвать эту связь он был не в состоянии. Позже он думал, что и в том, чтобы быть призраком, есть своя прелесть. Безусловно, в такой форме было немало ограничений, но он смог бы с ними справиться. Зато он смог бы перемещаться. Может быть, даже путешествовать с кем-то из живых, кто мог бы вести за него путевые заметки. Он не знал, бывают ли призраки, которые любят странствовать, но он считал, что вполне мог бы стать первым. Иногда у него возникало подозрение, что в его рассуждениях крылся какой-то изъян. Что, может быть, не бывает призраков-путешественников не потому, что никому из них не хотелось посмотреть мир, а по какой-то другой, весьма важной причине, которую он упускал из виду. Что темерский короставник отличался от дикого не только оттенком лепестков, но и насечками на листьях… Мысль о том, что память и разум начинают подводить его, вызывала тревогу, граничащую со страхом. Он старался отгонять её прочь, но в конце концов потерпел поражение. Он был похоронен в собственном разуме, как в могиле.

***

Руины замка были слегка припорошены снегом и выглядели так, словно образовались недавно. Но мародёров не было. Не удивительно: незатопленная часть фундамента была защищена отвесным скальным обрывом с одной стороны и озером, подёрнутым опасным весенним льдом, с другой. Проникнуть сюда в это время года мог бы лишь тот, кто умел летать. Например, нетопырь. Наст жалобно хрустнул, когда Детлафф приземлился на то, что когда-то было крепостной стеной. Он запрокинул голову и издал звук — протяжный и столь высокий, что человек бы ничего не услышал. На миг ему показалось, что… Через мгновение он раздражённо тряхнул головой. Ничего. Судя по акустике, вокруг него не было ни единой движущейся цели. Но что-то не давало ему покоя. Плавно взмахнув крыльями, он переместился на соседнюю стену и повторил эту процедуру. Затем на вершину скалы. Несколько раз облетел озеро — низко, почти касаясь заледеневшей поверхности. Спугнул пару птиц и чуть не упал в воду, когда неудачно выбрал опору, не заметив, что под снегом кроется тонкий лёд. Он не понимал, что потянуло его в эти руины. Замок как замок. Когда-то, вероятно, являл собой красивое зрелище. Сейчас он был совершенно разрушен и пуст и не представлял никакого интереса. Даже переночевать в нем было нельзя. Он перелетел на самую высокую груду обломков. Еще один поисковый импульс ожидаемо не дал никакого результата. Детлафф принял более компактную форму и огляделся, затем осторожно, чтобы не потерять равновесие, опустился на колено, прислушиваясь. Он склонил голову, почти перестав дышать. Затем переместился на соседнюю глыбу, заглянул под нее, вновь прислушался. Выдохнул тихо и изумлённо: не показалось. Выпрямился, вновь окинул завал пристальным взглядом, кивнул и приступил к работе.

***

Всё произошло слишком быстро. Регис словно оказался внутри колокола, по которому ударили кувалдой. Ощущение чужого присутствия взорвало скорбную черноту его мира, пробуждая, оглушая. Удивление, недоверие, надежда — всего этого было слишком много. Он оцепенел. Имя. Далёкий зов был властным и уверенным. Будь он человеком, мгновенно бы покорился, если б мог, как-то собрался и взвился туда, наверх. Только одно создание было способно на подобное. Взрослый высший вампир. Имя. Ответить он не успел. Чужая воля обрушилась на него, сдавливая его сущность, словно громадная волна. Он забился под этим мощным прессом, не в силах противостоять, пытаясь лишь сохранить хотя бы остатки разума — последнее, что у него осталось. Второй удар легко мог стать смертельным. Эмиель Регис. Давление начало слабеть, пока не превратилось в невесомую тонкую нить, опутывающую его, но не причиняющую неудобства. Регис ждал, пока тот, кто был снаружи, ответит или уйдёт, оставив его наедине с отчаянием и тьмой. Его объял страх — почти привычно. Вскоре через нить зова просочились эмоции, которые для него были как вода для умирающего от жажды. Удивление. Узнавание. Я помню тебя, Эмиель. Ничего похожего на враждебность. Кто?.. Детлафф ван дер Эретайн, — ответил отстранённо, будто был чем-то занят. И замолчал. Присутствие Детлаффа — старого знакомца и, надо признать, не самого близкого приятеля, — было почти неощутимым, деликатным донельзя, но его было достаточно, чтобы Регис мог балансировать над безнадёжной пучиной. Время от времени до него докатывались отголоски чужих чувств: сочувствие, досада, сосредоточенность. Изумление, триумф: нашёл. А потом… … гнев. Люди научились сражаться с такими, как мы? — звучало уже гораздо ближе. Только один. Где он? Я не знаю. Давно? Я не знаю, — задумался. Казалось, что прошли года. Но он всё еще помнил вкус крови Вильгефорца из Роггевеена, пламя и невыносимую боль, которая пришла после. Помнил, как они с Геральтом ворвались в замок. Как пах воздух. — Весной. Сейчас весна. Озеро еще не растаяло. Имбаэлк? Уж год минул… Сомнения. Неуверенность. Я давно не жил среди людей. Возможно. Еще одно эхо эмоций. Непонятное волнение. Облегчение, словно тот принял какое-то важное решение. И… боль. Тепло — уже не от Детлаффа, а по-настоящему извне. Что-то стало происходить с его остекленевшей и разломанной материальной оболочкой. Она начала меняться. Он чувствовал, как он в прямом смысле становится целым. Ощущение нельзя было спутать ни с чем. Это… — горячая волна благодарности. Регенерация. Моя кровь, Эмиель. Это…

***

Жизнь. Его ожидание завершилось.